Исчезнувший
Шрифт:
— Душ?
— Душ! — с энтузиазмом согласилась она и, свесив ноги с постели, потребовала: — Отвернись.
Я слегка удивился. Ночью таких тяжелых приступов стыдливости за ней не наблюдалось. Но спорить не стал. Поднялся, нашел в шифоньере халат и, положив рядом с ней на кровать, удалился в кухню.
В ванной она пробыла недолго. Вышла оттуда бодрая и довольная жизнью. По всему видать — впечатления буквально распирали ее. Я порадовался за человека и решил было испортить настроение, сообщив, за каким лешим притащил к себе. Но потом подумал — и раздумал. Пусть еще немного порадуется жизни. Ну, не изверг же я, в самом деле. К тому же после такого известия у нее вряд ли возникнет
Леночка слегка поклевала омлет, я легко доклевал остальное — потому что и клювом, и аппетитом значительно превосходил медсестру, — после чего мы уговорили еще по чашечке кофе. Отставив опустевшую тару в сторону, гостья поинтересовалась:
— Что будем делать дальше?
Вопрос был задан, видимо, в глобальном смысле, а в глобальном он меня не интересовал. По устоявшейся традиции я никогда им не задавался, потому что все делалось как-то само по себе. В смысле же локальном, повторюсь, еще не пришло время портить Леночке настроение. Поэтому я подошел ближе и, грозно нависнув над ней, сказал:
— Целоваться!
Взял за халат и попытался подтянуть к себе, чтобы выполнить угрозу. Но она ловко щелкнула меня по носу и, воспользовавшись замешательством, убежала в спальню.
Законы логики строги. Они предполагают, что если кто-то убегает, то другой кто-то должен догонять. Будучи человеком логичным, хоть и слегка похмельным, я недовольно вздохнул и потрюхал за Леночкой.
Там она напугала меня, прыгнув из-за двери на спину. Игривая, как котенок. Но раз в несколько тяжелее. Развернувшись и поплотнее прижав ее к себе, я строго выговорил:
— Со мной так нельзя поступать, ты знаешь? Нельзя заставлять меня бегать. Я не спортсмен ни разу. И я уже не мальчик — мне двадцать девять лет! Когда я бегу, у меня скрипит ревматизм и вываливаются вставные челюсти.
Весьма довольная произведенным эффектом, она засмеялась. Я еще больше посуровел с лица и заметил:
— А вот смеяться команды не было.
— А какая была команда? — вовсе даже не испугавшись, спросила медсестра.
— Была команда «Динамо» из города Киева. И она говорила: «Целоваться!».
На сей раз Леночка была плотно прижата ко мне вместе с руками и ногами, и шансов вывернуться не имела. Впрочем, судя по тому, с какой готовностью ответила на поцелуй, выворачиваться и в мыслях не держала.
Вы только не подумайте ничего плохого ни про меня, ни про нее, раз в первый же день знакомства мы перешли к столь тесному общению. Я — человек свободный, относительно ее семейного положения ничего утверждать не берусь, но, судя по отсутствию обручального кольца на пальце, а также по тому, что она не очень беспокоилась о брошенной на произвол судьбы семье, брачными узами Леночка тоже была обременена не очень. Так что плохого в том, что два одиноких симпатичных человека решили провести время в обществе друг друга? Как минимум — ничего. Как максимум — польза государству, которое сможет слегка подправить демографическую ситуацию.
Когда ни у меня, ни у нее не осталось сил даже на то, чтобы громко разговаривать, то есть примерно на четвертый час постельных баталий, мы развалились на кровати, весьма довольные друг другом. Лично я лежал на спине, подложив правую руку под голову. Лично Лена расположила свою голову у меня на плече и занималась тем, что прореживала густую плантацию на моей груди.
Нет, я, конечно, согласен, что волосы на груди — такая же глупость, как секс по телефону. Они не греют и не добавляют весу в обществе. Но у меня еще в детстве было три заветных мечты — накачать себе мышцу, как у Шварценеггера, научиться играть на
гитаре и обзавестись шикарным волосяным покровом по всему телу. Чтобы, значит, когда я выйду на пляж, все тетки моими были. Поскольку с первыми двумя пунктами как-то не срослось, то волосы на груди оказались тем единственным из детской программы, чего я сумел достичь. И я вовсе не горел желанием, чтобы Леночка, волосок за волоском, выщипала всю мою мечту. Поэтому время от времени отстранял ее руку. Но она каждый раз начинала сначала.Чтобы гостья не очень расслаблялась, я решил, что пришла пора поведать ей страшную правду. И то сказать — на часах было почти семь, а к восьми мне нужно было отправляться в гараж, принимать машину. Но начал я, как и полагается, издалека.
— Тебе когда на работу?
— Через три… Нет, наверное, уже через два дня, — пробормотала она, так и не прекратив выщипывать из меня волосы.
— А мне через час, — задумчиво проговорил я, в очередной раз отстраняя ее руку. — Послушай, солнце мое. Когда я уйду, не вздумай никому открывать.
— А с чего ты решил, что я останусь здесь? — она приподнялась на локте и заглянула мне в лицо. Заинтересовалась, стало быть, с какого перепугу разговор перешел на столь щекотливую тему.
— А с того и решил, — я уселся на кровати и принялся шарить по полу ногами, выискивая тапочки, — что ты, полагаю, жить хочешь.
Последняя фраза сорвалась с языка как-то сама собой. Я не хотел, честно. Не для того начинал разговор из далекого далека, чтобы рубануть вот так сразу, в лоб. Но — рубанул. Хреновый из меня дипломат получился бы. Упустил я свое время, играя в картишки на мелочишку. Мне бы, дураку, вместо этого в МГИМО поступить да закончить его с отличием. Тогда бы я любой деликатный вопрос мог донести до собеседника так, чтобы он только через полгода сообразил, что же я имел в виду. Вот это — настоящее искусство. Жаль, что овладеть им так и не довелось.
Обернувшись к Лене, я увидел встревоженные круглые глаза, и поспешил объяснить:
— Ломанова убили.
— Ты откуда знаешь?
— Что его убили? — уточнил я. — А я заглядывал ночью к нему в палату. Разговор у меня к нему был. Только поговорить не получилось — у него на шее надрез от уха до уха был. Сантиметров в пять глубиной. Я, правда, глубину не замерял — линейки под рукой не было, — но думаю, не меньше. А поскольку убил его не я, то делаю вывод: ты, Леночка — единственная, кто вчера видел убийц.
— Когда? — она шмыгнула носом. В голосе явственно чувствовались близкие слезы. Я еще раз обругал себя за излишнюю прямоту. Нужно было покривше.
— Вчера. Ты рассказывала, что к нему вечером посетители наведались, чтобы на счет новой охраны поговорить. Вот это и были убийцы.
— Так они говорили…
— Я тоже много чего говорю, — мягко прервал я. — Только все мои слова на семь делить надо.
— Это значит…
— …что тебе, солнце мое, нужно где-то спрятаться, — я снова не дал ей договорить. — Они будут тебя очень искать. И совсем не для того, чтобы мягкую игрушку на День рождения подарить. И рано или поздно найдут, точно говорю. Так что тебе лучше пересидеть это дело у меня дома.
— А что сейчас на работе творится? — грустно проговорила она и таки блеснула слезой из глаза.
— Да кошмар там творится, — не очень напрягаясь, напророчил я. — Милиция и все такое.
— А вдруг они на тебя подумают?!
— Не, не подумают. Я у Ломанова лобик пощупал. Лобик уже холодный был, приятной комнатной температуры. Часа четыре, стало быть, прошло. То есть, кокнули его сразу после ужина, это любой эксперт докажет. А я только в десять заявился. Нет, на меня они не подумают.