Иноходец
Шрифт:
Вместе с географией империи Джерри познавал и ассортимент существ, с которыми приходится сталкиваться. Некоторые встречались часто, очень часто. Некоторые поражали воображение до икоты и криков по ночам. С некоторыми Эрфан оказался в весьма дружеских отношениях.
— Запомни, — наставлял Иноходец ученика, — суть не в том, чтобы гонять каждого гостя, который, может, просто посмотреть зашел. Гонять надо тех, кто делает запрещенное. А те, кто живет просто так, — ты ведь о них не всегда знаешь. А человеческие страдания имеют особый запах. Для того чтобы ощутить его, нужно просто часто посещать
— Конечно, — кивнул Джерри. — Можно посмотреть хоть на одного?
— Смотри, — хмыкнул Эрфан и невежливо, кончиком ножа, указал на лысого мужчину за барной стойкой. — По его словам, он пережил десять моих предшественников. Средней руки дракон-оборотень.
Хозяин бара, ощутив, что на него смотрят, поднял приветственно руку и понес к их столу полные кружки.
— Мартин — это Джерри, мой ученик. Джерри — это Мартин. Запомнили друг друга? Хорошо.
— Ученик? — спросил оборотень, и внимательно оглядел Джерри. — Неужели так скоро, Иноходец?
Эрфан дернул плечом, вопрос не понравился.
— Так уж вышло, Мартин. Ну, что там наш поросенок?
— Почти готов, — ответил тот и обернулся уходить.
Поросенок… Джерри в этот момент отчего-то вспомнил о свиньях Рос-Альтов и о неудавшемся повешении. Как ни странно, аппетита к свинине это не отбило.
Вечером, когда парень отстирывал на дворе свою испачканную за день рубашку, он заметил, что хозяин бара и учитель о чем-то разговаривают, и Эрфан весьма не в духе. Ну, ясно… Ученик не понравился Мартину, а как же, оборотни, они в учениках понимают! Резким усилием воли он заставил себя не подслушивать, а вывесить рубаху и улечься спать.
— Не стоит недооценивать своего ученика, Иноходец! — плавно говорил Мартин, и грыз вишневую трубку. — Погляди лучше внимательно на ту ложбинку на его упряменьком подбородке. Попомни мое слово, она, ложбинка, еще себя покажет! Оставь в покое его растерянную улыбчивость, он пока молод. Шестимесячного тура наши пастухи по лугу одной былинкой гоняют. Телок, играется. Войдет в возраст — все пастухи как раз на один рог и поместятся. Ты артачишься, Иноходец. А все-таки чаще поглядывай на этот подбородок.
— Куда мне еще ему посмотреть? — огрызался Эрфан. — Такая трусливая зараза, ты бы знал!
Мартин покачал головой. Он не умел улыбаться, только умел скалиться по-драконьи, что мог вынести далеко не каждый собеседник.
— Ты его недооцениваешь, — повторил. — И не думай, что Гнездо глупее тебя. Или как там ты его зовешь? Межмирье. Так вот, скажи, будь ты Межмирьем, избрал бы ты Последним Иноходцем, Иноходцем, который увидит исполнение пророчества — трусливую заразу. А если он и вправду таков, то, наверное, такой и нужен? Подумай об этом…
Эрфан фыркнул.
— А мне так нельзяяя, — протянул Мартин. — У меня пар из ноздрей.
Неулыбчивый дракон тем не менее обладал вполне удобоваримым чувством юмора.
— Я дам вам на дорогу всякого. И, слышишь, заверни в Старый Рэт. Они тебя не знают, так я говорю: неладно у них. Не призовут, не умеют, но что-то не ладно.
— Заверну, — кивнул Эрфан. — И вот что, Мартин.
Наверное, я больше тебя не встречу. Прощай?— Прощай, Предпоследний Иноходец, — оборотень выпустил из незажженной трубки струйку пара. — Не переживай. Ты достойный продолжатель своего дела.
Эрфан хлопнул по плечу старого приятеля и удалился.
Но Джерри все это было неведомо, ибо он уже спал.
Идея «завернуть в Старый Рэт» оказалась для него очень свежей новостью. При том, что Джерри отлично знал нелюбовь учителя к тем местам, где плохие дороги и невежественное население.
Старый Рэт был явственным воплощением всех неприязней аристократа Эрфана, вместе взятых. Один выговор приветствия повстречавшегося им на пути хромого старика заложил в уголке губ Иноходца такую нервную складку, что Джерри на всякий случай поднапрягся увернуться от подзатыльника — известно, на ком тут перво-наперво зло срывают. Странной все-таки парой они были, даже внешне. И Джерри понимал, что смотрится именно слугой, а не учеником.
Следующий, кого они увидели, был нищенски одетый мужичонка в жуткой гнойной коросте, передвигавшийся почти ползком и чего-то подвывавший.
Третьей была очень-очень молодая женщина, девчонка совсем, прижимающая к груди (вернее, к тому плосковатому месту, где у женщины должна быть грудь), сверток с младенцем. Поравнявшись с путниками, она смерила их невидящим взором, а потом села в дорожную пыль, продолжая молчать.
— Джерри, — нарушил молчание Эрфан своим особенным тоном взявшей след гончей. — Поди в дом, спроси воды и поесть.
— В который? — зевнул Джерри.
— В любой! Быстро!
В любой так в любой. Ненадолго избавившись от общества учителя, парень даже двигаться стал быстрее.
— Хозяева, — громко позвал он. — Люди добрые! Нет ли у вас немного воды и чуть-чуть хлеба?
Тишина в комнате была живой, это он как-то научился чувствовать. Когда нет никого, она, тишина, другая.
— Ну, извините, — вздохнул. — Пойду к другому дому, если уж и воды жалко.
— Нету их, — ехидно ответствовал голос. — Не у кого просить-та. На этой улице одна я осталась.
— Как это нету? — улыбнулся Джерри. — В поле все?
— В поле, ой, в поле.
— А вы где? — осторожным полушепотом спросил Джерри, оглядывая помещение.
Не углядел. Она прямо из-за плеча выскользнула, стала перед ним, будто тут всегда и была.
Обыкновенная такая женщина. Загорелая, в платье ношеном, но чистом, никаких странностей не замечено. Несколько упавших капель времени смотрели они друг на друга. Потом хозяйка, как будто сломалось в ней что-то, тяжело, по-старчески опустилась на лавку и, не глядя уже в глаза, пробормотала:
— Мать-земля, молодой-то какой. Хорошенький… Иди отсюда быстрее. Ни пить, ни есть тебе тут не надо, а уж ночевать-та подавно.
Мысль о том, что он «хорошенький», сподвигла парня на самостоятельный вопрос о судьбе деревни. Точнее, почти сподвигла. До того самого момента, когда…
— Джееее-рриии! !
— Иду! — заорал в ответ он, аж дернулась женщина. — Иду!
— Учитель мой, — пояснил, почесав щеку. — Вы бы вышли, хозяйка, он как раз интересуется, что тут произошло.
— Так вас двое?! — ахнула она. — Ой, лихо…