Чтение онлайн

 "Здесь рассвет их отверг и не принял закат…"

 Часто, гуляя по сонным аллеям, Наблюдатель встречал похожих на себя, одиночек, прошедших боль и убийства, но именно так обретших, познавших себя. Среди них был и грустный мечтатель из-под купола Исаакиевских грёз; и осенний скиталец, ценитель вина из дождей, розмариновых слёз. В каждом из них была своя, особая музыка, и Наблюдатель верил, что именно созвучие их мелодий, настроений, оттенков элегии клавиш и струн, свело их как-то когда-то, чтобы знать – их одиночество не одиноко; дать новый глоток свежей жизни на новом этапе пути.

 Так бывает. Не спеша, ты идёшь мимо стен и дверей, огибая кривые Фонтанки, и встречаешь кого-то, кто так же шёл мимо, застывши в себе, считая камни скомканных мостовых под ногами. Незаметно вы касаетесь друг друга полами длинных плащей, волосами или пальцами рук, и этот неуловимый

контакт зажигает ту самую искру, которая даёт вам понять: «сейчас, сегодня, в это время – этот человек, существо или призрак мне близок». И так зарождается первая нота мелодии, жившая в вас все эти долгие одинокие променады, но только тогда произнесённая вслух.

 Наблюдатель знал, что ничего не происходит случайно. И к мёртвым, почти как Харон, давно уже привык. Как Инкубу ему хотелось лакать концентрированного наркотика страсти. Но, живущий в мире людей, он желал хоть немного их оградить. Потому и, блуждая в холодных ветрах, искал тех, для кого его страсть станет лучшим безудержным благом. Искал тех, чья смерть станет наслаждением для обоих – последним любовным соитием погребальных костров.

 Инкуб приходил в сад любви [174] , запирал ограду мёртвым движеньем руки, поджигал церковь и пил раскалённое пламя – нектар, что травил и питал его душу, придавая сил вновь, зашторив глаза, брести в променадах безумия сквозь смуты опалов ночей. Словно волк похмельного Гёссе [175] , испивший бокала чумы из уст многоликого сфинкса театра трагедий.

 С лёгким скрипом отворилась вечерняя дверь, выпуская на улицу ароматы айлейских морей [176] , и тёмная фигура в потрёпанном длинном плаще скользнула, словно тень саламандры [177] , в древний уют прикаминного бара и тусклой лампады, над которой завис небольшой паучок, задумавшись над местом для строительства своей паутины. Сонный Якоб, склонившись над полумесяцем журнального стола, сосредоточенно щурил глаза, сдвигая мохнатые брови, преследуя линии строк одной из тех книг, что Иностранец добавил в его скудную библиотеку. Издалека, по обложке и выражению лица хозяина дома, Гэбриел с улыбкой узнал «Степного волка» Германа Гёссе. А увлечённый Якоб так и глотал незнакомые слова и мистические непонятные строки, не замечая ни Иностранца, столь странно любимого им, ни паука, сплетавшего перекрёстки сапфировых нитей.

 Хозяин волновался, куда пропал Гэбриел Ластморт, но был уверен, тот непричастен к убийствам, хоть с виду "весьма подозрительный тип". Достаточно Якоб пожил на этом свете, чтобы уметь отличить философа от маньяка. К тому же, он уважал людей, ценящих хорошую выпивку. Потому и ждал, когда Иностранец вернётся, уже приготовив его излюбленный Лагавулин.

 - Сегодня ваш дом наполнен богатым тоном скалистой Шотландии, хозяин, - Гэбриел улыбнулся, и тут же поначалу испугавшийся Якоб вскочил и бросился к нарушителю барного штиля, чтобы обнять его крепкими, чуть полноватыми руками, и с радостью выкрикнуть:

 - Иностранец, черт тебя дери! Где ты был? Я уже устал пить один!

 "Почти аксиома.

 Лучшие люди, которых ты знаешь – те, с кем хочется выпить."

 Понимая, что не сможет сбежать от взбудораженного Якоба, пока не расскажет ему хотя бы часть своих недавних приключений (меняя имена, сущности, смыслы), да и не в силах отказаться от богатого солоноватого вкуса любимого виски, Гэбриел остановил своё время – на какой-то период – в гостиной, пуская в лабиринт крошечной паутины гибкие дымные стрелы горящей латакии.

 За день до назначенной смерти, здесь, в старом доме неподалёку от пушек Петропавловской крепости, Инкуб впервые за долгое тленье часов почувствовал тёплый покой, задремав в полумраке лампады под октавой паучьих крещений [178]

 _________

 _________

 Долгие годы спустя пепелище La Pieta Гэбриел Ластморт скитался по серым дорогам, кутаясь в плащ от разящего тлена людей. Его любовницей была скрипка, подругой – Луна, и вместе они делили постельное ложе в проросших лозами мотелях, у диких костров, в заброшенных карточных стенах. Они не занимались любовью, Инкуб не понимал это слово, но их связывало нечто более чувственное и красивое – музыка. Музыка страсти. Та самая древняя магия звуков, как её иногда называют; и действительно, что может быть волшебнее лунной сонаты спетой Селеной под скрежет податливых струн…

 "Магия...  Сегодня всё, скользящее в ритмы души, называется магией.  Ибо редко.  Ибо то, что кажется многим, не рвёт на части глубины.  Не вгрызается в чрева.  Не тянет клещами подкожные иглы – застывшие в венах.  Не оставляет отверстые раны на поражённом лице..."

 Иногда его спрашивали: «Где эти леди, что были с вами вчера?», но он только пожимал плечами, давая понять, что не знает, о чём они говорят. И уже не слушал, как хозяин отеля описывает его спутниц... улыбаясь Луне, гладя скрипку под тёмным плащом. Часто он забывался, давая людям увидеть, услышать больше, но ничего не объяснял, и молчаливо покидал чужие планеты.

 Конечно, Инкуб посещал и бордели, где нарочно невинные взгляды виновниц парада винными губ мотыльками томлённо лобзали его жаркие мощи, сгорая, бескрылыми падая оземь, разбившись о кровь. Он играл для них вальсы и джиги, румбы и свинга коиты [179] , барочный фокстрот. Каждой страсти Инкуба – особая магия звука – мелодия демона танца и крыльев-теней.

 Теряя маяки их дрожащих грудей, роняя вазы тонических бёдер, вырезая неровные трещинки на стеклышках глаз-витражей, он оставлял их лежать, словно скульптор оргазменных сред, бездыханными в летаргическом или исто-паническом вожделении. Лаская фигуры страстей сексуальной волной. Шёпотом неуловимых фраз, полётами взвешенных жестов наводя помутнение.

 Скрипка за скрипкой, луна за луной – каждая становилась его волчьей фантазией. А симпатия к француженкам даже обернулась элегантной маленькой трубкой, которой в пору пришёлся запах английских миров. Так они и скитались втроём. Скрипка за скрипкой, луна за луной, трубка за трубкой…

 И Гэбриел Ластморт, желавший унять своё пламя, вновь и вновь лишь сильнее его разжигал. Тогда безумному Людвигу страсти [180] , достигшему апогея отчаяния, никто уже был не в силах помочь, кроме маленькой лилии, обожжённой его демоническим воем...

 _________

 _________

 Шатаясь, словно пьяный бродяга, почти прижавшись к каменным парапетам, он пробовал на вкус микстуру размокших причалов, соитую с кровью последних мгновений на немевшей губе. Скрипели цепи закованных лодок – невольниц гранитных крестов перепутной Невы – сместив на какое-то время горланящих чаек, затаившихся робко, пугаясь ненастной невзгоды, под барельефами строгих туманных дворцов. И дождь рисовал на асфальтах бесцветными красками смутных грозовых неваг печали хромых облаков, готовых в любую секунду упасть на больные колени, ударившись лбами об окна размякших домов.