Чтение онлайн

С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара, которое ветер тут же подхватывал и уносил, а морозный воздух драл лёгкие до рези. Обходил периметр я не потому, что ожидал немедленного удара, просто солдаты должны видеть командира, в идеале, бодрого, уверенного и выспавшегося. Двух из трёх я обеспечить не мог, зато шёл решительно. Через Воинскую связь гул общего настроя гарнизона колебался между облегчением и тревожным ожиданием. Без страха перед ментальным давлением Глашатаев, которое блокировал только Маяк, город вздохнул свободнее, но люди всё равно сознавали, что тишина на войне обманчива.

Бьёрна я обнаружил на северо-восточной

стене, там, где обзорная площадка выступала полукругом над внешним рвом, где какой-то незадачливый рядовой прямо сейчас вырезал из убитых Трухляков мелкие кристаллы Эссенции. Работа грязная, вонючая и, судя по лицу солдата, не входившая в перечень причин, по которым он записался в армию. Чем хорошо убивать Бздыхов, так это тем, что они сами помогают восстанавливать запасы критически важного ресурса.

Положив тяжёлые ладони на каменный парапет, огромный фитомант неподвижно глядел на догорающий лес. До горизонта простиралось зарево, рыжее и чёрное вперемешку: столбы удушливого дыма поднимались к небу десятками, сливаясь в пелену, которая застилала солнце и красила его диск мутным медным цветом. Время от времени в огненной стене что-то рушилось с протяжным треском, невидимое за дымовой завесой, и рой искр взлетал над кронами, кружась в восходящих потоках горячего воздуха. Километры леса обратились в погребальный костёр, и жар докатывался даже сюда, на стену, сквозь ауру холода Хлада, которая цеплялась за мёрзлый камень.

На мои шаги Хольгерссон не обернулся, только качнулась рыжеватая борода до груди. Всё в нем выдавало молчаливую основательность человека, привыкшего к лесу и одиночеству. Подсвеченное отблесками далёкого пожара, лицо шведа было неподвижным, но побелевшие костяшки пальцев на парапете намекали, что его что-то гложет. Для меня горящий лес был тактическим решением, верным и вынужденным, а для Бьёрна каждое дерево за этой стеной оставалось живым и ощутимым, связанным с ним точно так же, как залежи руды и земные недра составляли со мной единое целое.

Я встал рядом, облокотившись на парапет. С минуту мы молчали, глядя на пожар.

— Когда это закончится, мы посадим новые, — пообещал я, не поворачивая головы.

Ни звука в ответ. Фитомант удерживал взгляд, направленным вдаль, и его лицо в отблесках зарева казалось высеченным из красноватого гранита. Добавлять я ничего не стал, извиняться тем более, потому что считал решение правильным и тактически обоснованным, и оба мы это знали. Наигранные извинения только опошлили бы верный поступок, а желания понравиться всем я не имел. От подобной дурной привычки избавился примерно в пятнадцать лет первой жизни.

Прошло ещё полминуты, прежде чем фитомант подал голос.

— Деревья можно посадить заново, — Хольгерссон чуть стиснул пальцы на камне. — Люди за стенами незаменимы.

Несколько секунд он молчал, потом повернул голову и уставился на меня прямо. Светлые спокойные глаза в глубоких глазницах, ни малейшего упрёка.

— Вы правильно решили, князь. Не извиняйтесь.

Я кивнул. Слова не требовались, и мы постояли ещё минуту, прежде чем я двинулся дальше, оставив фитоманта наедине с горящим лесом.

Длинные коридоры лазарета, от которых тянуло стылым воздухом, были заставлены каталками и носилками, а в палатах койки стояли так тесно, что между ними с трудом протискивался санитар с перевязочным лотком. Запах дезинфицирующих зелий мешался с кислятиной несвежих бинтов, и тихий, заунывный стон раненых сливался в фоновый гул, к которому привыкаешь через десять минут и перестаёшь замечать.

В отдельной комнате на втором этаже лежал Корнелиус

Бёрк, что удивляло: Ишикава не разбрасывалась отдельными палатами ради удобства «важных» постояльцев. Таким образом, индивидуальная палата у японки означала одно из двух: либо пациент при смерти, либо настолько невыносим, что его изолируют ради остальных. Корнелиус, подозреваю, подходил под оба критерия.

Укрытый до подбородка тяжёлым одеялом, Архимагистр-гидромант лежал на спине, и серое, осунувшееся лицо его мало отличалось цветом от застиранной вусмерть наволочки. На груди, в том месте, куда пришёлся некроимпульс Хлада, темнело чёрное пятно, проступавшее сквозь повязку, а кожа вокруг была мертвенно-белой, с тонкими трещинами, через которые сочилась сукровица. На прикроватном столике валялись использованные кристаллы Эссенции, высосанные досуха, похожие на мутные стеклянные шарики: Юкико уже закончила работать над ним.

Когда я вошёл, Бёрк осторожно повернул голову. Мутноватые глаза, полопавшиеся сосуды, и в них упрямство человека, который не собирается подыхать на казённой койке.

— Надеюсь, это стоило того, что со мной сделали, — прохрипел голландец. Голос звучал так, словно по горлу его прошлись наждачкой.

— Все цели выполнены, — я подвинул стул к изголовью и сел. — Глашатаи уничтожены, Кощей и четыре Жнеца мертвы. Мы обескровили врага.

Веки его сомкнулись. Грудь поднялась и опустилась в медленном, болезненном вдохе.

— Тогда стоило, — выдохнул он, и уголок рта дёрнулся в подобии усмешки.

В дверном проёме мелькнул знакомый силуэт: Ишикава шла мимо по коридору, на ходу сверяясь с записями на планшете, и притормозила, заглянув в палату. Невысокая японка в заляпанном халате выглядела так, словно не спала несколько суток, что, вероятнее всего, соответствовало действительности.

— Если вы планируете ещё одну такую операцию, князь, предупредите заранее, — бросила она, и за сухим тоном пряталась шутка, которую я уловил скорее по едва заметному прищуру, чем по интонации. — Я подготовлю больше коек.

— Постараюсь, мадам Ишикава, — с уважительным поклоном кивнул я.

Дальше по коридору туфли целительницы застучали по камню и растворились в гуле. Разлепив веки, Бёрк поглядел на меня с досадой опытного бойца, вынужденного лежать пластом, когда война продолжается, и выговорил одно слово:

— Озеро… — уточнил Корнелиус, верно истолковав мою поднятую бровь, и в хрипе его проступила профессиональная озабоченность, — Эри. Пока я колол лёд… толщину не набирал. А сейчас… — Бёрк прикрыл глаза, собираясь с силами. — Аура работает без перерыва. Лёд прёт. К вечеру по нему пойдут Трухляки… к ночи — колонна Стриг. Часы, князь. Не дни.

Мысленно я развернул карту Детройта.

На северном берегу пролива, соединявшего озёра Эри и Гурон, стоял город, и южная стена Бастиона обращена к воде. Поколения строителей совершенно обоснованно считали это направление безопасным: водная преграда в теории делала южный сектор наименее уязвимым из всех, а потому стена там была тоньше, башенок стояло четыре штуки против двенадцати на остальных участках, и гарнизон составлял от силы десятую часть общего числа защитников. Зачем укреплять то, что защищает озеро? Разумная логика для мирного времени и губительная ошибка при осаде Абсолютом, чья аура замораживала всё вокруг. Окрепнув, лёд пропустит тварей к стене за считаные минуты, потому что ни рвов, ни заграждений, ни минных полей на гладкой замёрзшей поверхности нет и не имелось, а за южной стеной лежит прямой коридор к портальной станции, госпиталю и резиденции Хранительницы. Прорыв южного сектора означал катастрофу.