Чтение онлайн

— Пятнадцать минут, — Суворин взглянул на часы. — Увидимся в эфире.

Он вышел из гримёрной, насвистывая себе под нос мелодию, которую слышал в оперном театре на прошлой неделе. Всё было готово. Кристаллы-ретрансляторы по всему Содружеству настроены на частоту «Содружества-24». Свидетельства записаны, эксперты сидят в ожидании, формулировки отточены до бритвенной остроты. Каждый элемент на своём месте, как фигура на шахматной доске перед решающей комбинацией.

Вернувшись в аппаратную, Суворин занял привычную позицию за спинами техников. Главная проекционная сфера показывала пятую студию: Сорокина уже сидела за столом ведущей, листки сценария аккуратно сложены перед ней, руки спокойно

лежат на столешнице. Гримёр поправляла последнюю прядь. Оператор поднял руку, отсчитывая секунды.

Суворин взял бокал красного вина, заранее оставленный ассистентом на столике у стены. Потёмкин презентовал ему ящик этого урожая на прошлый день рождения. Коллекционное бордо, тёмное, с плотным телом и нотками чёрной смородины. Медиамагнат отпил глоток и вернул внимание к проекционной сфере.

Заставка «Делового часа» развернулась на экранах маговизоров по всему Содружеству. Знакомая мелодия, золотые буквы на тёмно-синем фоне, логотип канала в правом верхнем углу. Камера наехала на Сорокину, и ведущая заговорила.

— Добрый вечер, дорогие зрители. Сегодня мы посвящаем специальный выпуск «Делового часа» событиям, которые затрагивают каждого жителя Содружества. Прохор Игнатьевич Платонов. Князь Угрюмский, Владимирский, Муромский, Ярославский и Костромской. Фигура столь же противоречивая, сколь и известная. За последние два года этот человек присоединил к своим владениям четыре княжества, разгромил несколько знатных родов, победил в целой веренице дуэлей и вступил в открытый конфликт с Гильдией Целителей. Сегодня мы зададим вопрос, который обсуждает вся страна: где проходит граница между объединением и завоеванием?..

Суворин одобрительно кивнул. Интонация Сорокиной была точной: ровная, весомая, с лёгким налётом тревоги. Не обвинение, а вопрос. Зритель должен почувствовать, что ему дают возможность разобраться самому, а выводы подталкивают мягко, через факты и свидетельства. Грубая пропаганда работала на толпу. Тонкая работала на тех, кто принимал решения.

Первый блок шёл гладко. Хронология: даты, названия, карта Содружества с расширяющимися границами Платонова, подсвеченными алым. Визуально впечатляло, а цифры добавляли весомости. Сорокина говорила без запинок, выдерживая паузы в нужных местах. Профессионал!..

Второй блок ударил сильнее. Записанные свидетельства костромских бояр, потерявших имения после аннексии. То, что теряли своё имущество они в результате аудита, выявившего систематические хищения, оставалось за кадром. Женщина лет пятидесяти с дрожащим голосом рассказывала, как солдаты Платонова ворвались в их дом и дали сутки на сборы. Молодой человек из Мурома описывал конфискацию семейного предприятия. Суворин знал, что каждое из этих свидетельств было тщательно отобрано и отредактировано: неудобные детали вырезаны, контекст опущен, эмоция выкручена до предела. Чистая работа.

Запись закончилась. Сорокина должна была представить следующее свидетельство, молодого человека из Мурома, описывавшего конфискацию семейного предприятия. Суворин видел в проекционной сфере, как ведущая опустила взгляд на листки. Обычный жест, привычный переход между блоками. Он отпил вина.

Ведущая подняла глаза в камеру. И не произнесла заготовленную подводку.

Пауза длилась секунду, может быть, полторы. Завьялова рядом с Сувориным чуть подалась вперёд, инстинктивно потянувшись к гарнитуре. Техник за ближайшим пультом обернулся, решив, что связь с кристаллом-передатчиком оборвалась и пожал плечами, поймав гневный взгляд шефа. Суворин поставил бокал на столик и впервые за вечер по-настоящему посмотрел на лицо ведущей в проекционной сфере.

Выражение её глаз изменилось. Профессиональная маска, которую Сорокина носила перед камерой

пятнадцать лет, соскользнула, как плохо нанесённый грим.

— У меня в руках сценарий сегодняшнего выпуска, — произнесла она ровным, спокойным голосом, приподняв листки так, чтобы камера их захватила. — Четыре блока обвинений, семь свидетельств, два экспертных заключения. Каждое слово согласовано, каждая пауза выверена. Вот что я должна была вам сегодня озвучить, дорогие зрители. Однако всё это грязная ложь.

Бокал в руке Суворина замер на полпути ко рту.

Мой кабинет в поместье князя за последний год обзавёлся стенными шкафами с документами, двумя картами на стенах и массивным письменным столом, заваленным отчётами и прошениями. Одну из карт, ту, что справа от окна, я велел повесить ещё в прошлом году: на ней были отмечены все мои территории, от Угрюма до Ярославля, с пометками гарнизонов и торговых маршрутов. Вторую, слева, добавили недавно: подробная схема Гаврилова Посада и его окрестностей, с отмеченными зонами поражения от недавнего Гона. Чернила на ней ещё не успела выцвести.

За окном мелкий дождь сёк крыши Угрюма. Утренний свет пробивался сквозь низкие облака, окрашивая комнату в серые тона. На столе остывала кружка чая, к которой я так и не притронулся. Рядом, в одной из соседних комнат, спал Михаил, и Ярослава тоже задремала, пользуясь редким затишьем. Мне удалось выскользнуть из спальни, не разбудив ни жену, ни сына, хотя мальчик реагировал на каждый скрип половицы, словно сторожевой пёс.

Коршунов сидел в кресле напротив моего стола, закинув ногу на ногу. Здоровую ногу на ту, которую ему восстановил Оболенский. Барон до сих пор, но уже гораздо реже, порой ощупывал левое колено с выражением человека, не до конца верящего в подарок судьбы. Перед ним на столе лежала папка, из которой торчали углы нескольких листов.

— Ну, давай, — я отодвинул кружку в сторону и приготовился внимать.

Коршунов разложил перед собой три листа с рукописными пометками.

— Потёмкин готовит новый залп, — начал он деловым тоном, который через секунду съехал в привычное просторечие. — Суворин шерстит бояр по Костроме и Ярославлю, собирает показания для спецвыпуска «Делового часа». Формат обкатанный: бояре, пойманные за руку в казне, теперь изображают страдальцев, сопли в три ручья, рыдают на камеру, будто у них последний сухарь отняли, а не поместье, построенное на ворованные деньги. Из этих жуликов таких мучеников слепят, что святые позавидуют. По моим данным, до эфира дня три-четыре. Цель ясна: публичное обвинение, давление на Содружество, в частности на Бастионы, подготовка почвы для следующего хода.

Я выслушал, не перебивая. Информация не удивляла. Потёмкин, проиграв первый раунд с Гоном, не собирался останавливаться. Ему нужно было чем-то оправдать вложенные усилия, а медийная атака стоила дешевле армии и не требовала рисковать собственной шкурой. Типичная манера дорогого моему сердца Иллариона Фаддеевича: когда не можешь ударить мечом, бей пером.

— Что по содержанию? — я побарабанил пальцами по подлокотнику, ожидая продолжения.

— Четыре блока, — Коршунов загнул палец. — Первый: хронология ваших «завоеваний». Карта с расширяющимися границами, подсвеченными красным. Визуальный эффект для зрителя, чтобы создать ощущение безжалостной экспансии. Второй: свидетельства. Суворин лично отбирает самые плаксивые рожи, ядрёна-матрёна. Третий: «беженцы», якобы пострадавшие от Бездушных, а на деле ряженые актёры и два «эксперта», которые объяснят народу, что строительство Бастиона угрожает всем вокруг. Ложная «Теория сдерживания» во всей красе. Четвёртый: итоговый блок, заключение.