Именем Республики
Шрифт:
— Слышишь, в набат бьют! — Частые удары колокола звучали тревожно.
— Пожар! — вскрикнул Пантушка.
— Что ты! — Фекла перекрестилась.
— Мам, я побегу.
— Куда ты! Не смей!..
Но никакая сила не могла удержать Пантушку. Выскочив из избы, он побежал к церкви, подгоняемый не столько любопытством, сколько необъяснимым страхом.
Преступление
Толпа у церкви росла с каждой минутой. Люди бежали не только из Успенского, но из всех ближних деревень. Они спешили на
— Перестань! Слышишь?!
Степка кричал во всю глотку:
— Антихристы, божий храм грабют!..
— А ну, отойди! — рассердился милиционер и ухватился за веревку, не давая Степке звонить.
— Не трожь! — сказал, выступая из толпы, рослый мужчина с молодым, заросшим бородой лицом. — Власть до церкви не касается. Звон — дело церковное.
— А по какому случаю он в набат бьет, людей тревожит?
— Может, отец Павел проповедь хочет читать либо молебен отслужить. Это дело верующих.
— Так-то оно так, — согласился Стародубцев, — только поп занят другим делом и никаких проповедей читать не собирается.
— А мы спросим его сами, — вызывающе сказал человек с бородой и шагнул к церковным дверям.
Милиционер загородил дорогу:
— Нельзя!
— Почему? Храм наш...
— Там работает комиссия.
— Святыни отбирают! — сказал, выступая из толпы, Тихон. От него несло самогонным перегаром.
— Неужто икону преподобной Ефросиньи Суздальской увезут?! — с ужасом на лице воскликнула рябая баба и хлопнула себя руками по бедрам. — Батюшки!
— Весь иконостас увезут, и паникадила, и все иконы, — обращаясь к толпе, продолжал Тихон. — И колокола сымут.
— Колокола! — всхлипнула рябая баба. — Что ж это делается?! Не услышать нам больше благовеста, не увидать святых образов Николы-чудотворца и преподобной Ефросиньи! Будем молиться на голые стены, как нехристи басурманские, будто в мечети.
— А по какому праву? — закричали бабы. — Кто позволил?
— Сходка, бабыньки, разрешила, — ответил Тихон. — Муженьки ваши. А вас и не спросили.
— Да что же это такое? А? Чего вы, бабы, молчите? — не унималась рябая.
И вдруг истошный женский визг пронзил воздух:
— Постоим за церкву божью!
Толпа пошатнулась из стороны в сторону и хлынула на паперть.
— Стой! Куда вы?..
Размахивая винтовкой, Стародубцев подбежал к дверям, загородил их, повернулся лицом к обезумевшей толпе.
— Бей его, антихриста! — выкрикнул все тот же визгливый женский голос. — С нами бог!
Толпа взревела дико и страшно. Слов нельзя было разобрать, слышался сплошной рев. Милиционер тоже кричал. Обезумевшие люди уже заняли всю паперть.
— Стой! Стой!
Охрипший голос милиционера тонул в стонущем реве толпы.
Незнакомец с курчавой бородой последний раз мелькнул перед Стародубцевым в толпе и куда-то исчез. Тихон и рябая баба впереди толпы ринулись к дверям. И в то же мгновение откуда-то сбоку пролетел над головами камень, брошенный чьей-то сильной
рукой, и Стародубцев схватился за лоб. Меж пальцев его просочилась кровь.А толпа завыла еще сильнее, лавиной подалась вперед, смяла упавшего Стародубцева, распахнула церковные двери.
Все это видел Пантушка, сидя на ограде. Когда милиционер схватился за лоб и покачнулся, Пантушка невольно вскрикнул и чуть не свалился с ограды. Ему и так было страшно от крика разъяренной толпы, а при виде крови он так испугался, что похолодел, задрожал и все время лепетал одно и то же:
— За что его? За что?
Широкие двери церкви скрыли людей, и Пантушка увидел милиционера, неподвижно лежащего на паперти.
В один миг Пантушка очутился возле него.
— Дядя Игнатий... Дядя Игнатий!..
Стародубцев лежал с закрытыми глазами и стонал.
Пантушка решил отвести милиционера домой. Откуда-то у него появилась сила: он помог Стародубцеву встать, вскинул себе на плечи его руки и повел. Ноги у милиционера подкашивались, но Пантушка шаг за шагом продвигался вперед. Вот уже кончились ступени паперти и начался ровный двор. Дойдя до кустов бузины и акации, Пантушка вспомнил про забытую на паперти винтовку и, уложив Стародубцева под кустами, побежал за ней.
Вернувшись, он не смог уже приподнять раненого и стал упрашивать его:
— Пойдем... Ну, пойдем потихоньку.
Милиционер не приходил в чувство.
Из церкви доносился все нарастающий шум, крики, женский визг... С сухим треском раскатился выстрел. За ним другой, третий... С отчаянным криком народ хлынул из церкви, стал разбегаться во все стороны. Люди бежали мимо Пантушки и милиционера, не замечая их. Какая-то женщина упала, и десятки ног топтали ее. Кто-то верещал нечеловечьим голосом, словно свинья под ножом. Детский голос отчаянно звал:
— Мамка! Мамка!
Люди рассыпались по одному, скрывались в своих домах, запирались и притворялись спящими.
И вот наступила такая жуткая тишина, что казалось, во всем мире не осталось людей, кроме Пантушки и Стародубцева.
Стародубцев тяжело дышал, временами со стоном ворочался.
Пугливые мысли не оставляли Пантушку ни на минуту. Он понимал, что происходит что-то страшное, что в любой момент могут появиться злые люди и расправиться с милиционером. От этих мыслей судорожно пробегал по телу холод, во рту делалось сухо, в висках шумело. На всякий случай Пантушка взял в руки винтовку и приготовился стрелять в любого, кто попробует ударить милиционера.
Прошло с полчаса. Вдруг откуда-то из темноты донеслось:
— Пантелей... Пантелей...
Он узнал приглушенный голос матери и отозвался:
— Я тут, мам.
Подошла Фекла, и Пантушка со слезами рассказал ей о том, что случилось с милиционером.
— Я сейчас приду, — сказала Фекла и скрылась в темноте. Скоро она возвратилась с ковшом и стала брызгать водой на лицо Стародубцева. Тот зашевелился, со стоном спросил:
— Кто тут?
— Я... Пантушка... и мамка.
— Где я? — Стародубцев приподнял голову.