Иллюзии успеха
Шрифт:
— Неполный? — удивленно повторил Шальван. — Почему неполный? Что вы еще хотели от меня услышать?
Тьебо остановился и повернулся к собеседнику, попыхивая трубкой.
— О, многое! Ну, например, что он был, кроме всего прочего, порядочная сволочь!
Шальван хотел было возразить, но комиссар жестом остановил его.
— Прошу вас, Шальван, не будьте смешным! Не говорите, будто не знали о… Ну, скажем, о маленьких недостатках своего пресс-атташе. Признайтесь лучше, что он был весьма продуктивен, и из-за этого ему прощалось остальное. Так?
Они снова двинулись по дорожке. Дойдя до колючей изгороди, повернули назад. Отсюда стало видно, что во всю длину второго этажа тянется широкая галерея.
Тьебо
— Ну и как? Правда это или нет?
— По отношению ко мне лично Шарль всегда был более чем корректен.
— А по отношению к другим?
Продюсер снова пожал плечами.
— Если задаться целью собрать все слухи и сплетни, которых просто тьма в нашем деле, это будет просто катастрофа! Зависть, ревность, обиды… Весь порнографический бред об этих дамах, этих господах, этих серединка-на-половинку — вы понимаете, о ком я говорю… Денежные истории, препятствия на пути к славе… Поверьте мне, если начать прислушиваться ко всему, что говорят и пишут, больше уже никогда ничего не сделаешь! — Он покачал головой и добавил: — Не знаю, чего вы там наслушались о Шарле, но точно знаю, что он помогал очень многим людям.
— Взимая за эту «помощь» в среднем по сорок процентов их доходов.
Шальван посмотрел на комиссара так, как уверенный в себе профессионал смотрит на профана.
— Неужели вы полагаете, что сегодня кто-то занимается филантропией? Он обеспечивал своим подопечным широкую рекламу, а это нынче дорого обходится, господин комиссар! Иногда надо платить звонкой монетой, в другой раз — каким-то иным, более элегантным способом. Приглашения, знаете ли, подарочки — то законной супруге, то подружке парня, от которого что-то зависит… Так или иначе, но Шарлю приходилось раскошеливаться ради них. — Он усмехнулся. — Нормальный импресарио, который есть у каждого приличного актера, берет с него десять-пятнадцать процентов, и никого это не удивляет и не возмущает. Вы мне скажете, что это его работа? Согласен, пусть так. Но ведь не это важно! Для актера на первом месте — контракт, который он подписывает. А добудет этот контракт профессиональный импресарио или некий Шарль Вале, битком набитый полезными связями, дела не меняет. Какая разница? Операция все равно стоит те же пятнадцать процентов.
— Пятнадцать, но не сорок!
— Ошибаетесь! Контракт и у него стоил именно пятнадцать, остальное — это реклама, промоушн. Сегодня, если только, конечно, речь не идет о ком-то, у кого уже есть подтвержденная сборами твердая «цена», или об актере, имеющем доказательства того, что исключительное право на его имя принесет полмиллиона дохода, любого человека в шоу-бизнесе надо навязывать публике, как новую марку стирального порошка. День и ночь, любыми средствами. Атаковать по радио, по телевидению, в прессе. Такой болван из мюзик-холла, как Шевалье, мог в свое время сделать себе карьеру на полусотне песенок… Сегодня — при назойливости «ящика», после революции, учиненной выпуском дисков и кассет, — это больше невозможно! За месяц приедается самая лучшая песенка, и вам начинают совать в нос новую. То же и с кино. Телевидение убивает нашу профессию сотнями, если не тысячами фильмов, которыми выстреливает за год. Зрелище приходит на дом, значит, чтобы вытащить людей на улицу, заманить их в кинотеатр, надо изыскивать особые средства. Либо это имя на афише — знаменитость, суперзвезда. Либо нужно проделать такую обработку публики, на которую способны только классные специалисты. Хотите верьте, хотите нет, но Шарль не зря брал свои сорок процентов!
Это была первая речь в защиту Шарля Вале, которую услышал Тьебо с начала следствия. Говорил ли Шальван искренне или выигрывал время, пытаясь
заставить комиссара отказаться от подозрений по его адресу, причислив продюсера к друзьям покойного?— Знаете ли вы некоего Робера Дени?
Продюсер поднял глаза к небу.
— Как не знать! Вот уж классический случай! Второстепенный актер, возомнивший себя непризнанным гением и жертвой незнамо какой мафии, которая поклялась задушить на корню талант, коего у него сроду не было! — Он наклонился к окну и заглянул в зал, из которого они вышли. Там было пусто. — Пошло дело! Должно быть, начали снимать. Нам осталось на сегодня еще три плана здесь, а потом мы переезжаем к больнице.
— Куда?
— В Ажен. Нам разрешили снимать там при условии, что будем соблюдать расписание, которое они для нас составили.
Тьебо улыбнулся: здесь условия ставили уже Шальвану. Продюсер истолковал его улыбку по-своему:
— Простите, но я люблю знать, на каком я свете, особенно в начале съемок! — Чувствовалось, что он на самом деле тревожится.
— Почему вы отказались принять Дени, когда он просил вас об этом?
Шальван насупился.
— Зачем он хотел со мной встретиться?
— В связи с ролью в фильме Бертолини.
Шальван помолчал, видимо, вспоминая. После очередного поворота они стали подниматься по аллее под ивами.
— Да, кажется, вспомнил. Его тогда вычеркнули из списка участников, точно? Будьте уверены, это была не большая потеря!
— Не для него. Кроме того, он убежден, что здесь замешаны деньги. Вам надо было пристроить протеже одного из тех, кто вас финансировал.
Шальван, не колеблясь, согласился.
— Верно. Протеже был, прямо скажем, не лучше Дени, но зато принес мне в клювике три миллиона! Ну, пусть даже не в клювике, но — какая разница!
Комиссар помрачнел.
— Три миллиона только за то, что занимаете в фильме чьего-то знакомого? Надо же, как ему приспичило сниматься!
Продюсер ухмыльнулся.
— Не скажу вам его имени, комиссар: дело прошлое, тому уже четыре года, да и никакого отношения к вашему расследованию не имеет. Но, может быть, вам будет понятнее, если я объясню, что этот спонсор и его протеже составляли, ну, такую семейную пару, каких сейчас множество в этом сборище под кличкой «Весь Париж».
— Профессия спонсора?
— Промышленник.
Комиссар тщательно выбил трубку о ствол дерева, засунул ее в карман, вытащил из другого кармана кисет и новую трубку и принялся набивать ее табаком.
— Красавчик Шарль был замешан в этом деле прямо или косвенно?
— Прямо. Я тогда искал пять миллионов, нужных для участия в итальянской картине. Вот он и нашел для меня три, а остальное добавил мой банк.
Тьебо чиркнул спичкой о коробок и поднес огонек к трубке.
— Если верить Роберу Дени, у Вале при этом не было иной цели, чем изничтожить его.
Шальван покачал головой.
— Нет, ну, нельзя же быть подобным кретином! Если не ошибаюсь, контракт, который я подписал с актером, заменившим этого беднягу Дени, был на сумму около ста тысяч. Робер Дени, которому у меня не было ни малейших оснований делать подарки, должен был получить восемьдесят тысяч плюс, естественно, возмещение его расходов. Следовательно, Шарлю, в соответствии с их соглашением, досталось бы всего тридцать две тысячи франков, пресловутые сорок процентов. По-вашему, это неплохо — особенно для человека, которому всегда нужны деньги? Допустим. Однако, когда вы узнаете, что я уплатил Вале три запятая пять десятых процента от трех миллионов, им добытых, за его помощь, — и, подчеркиваю, это не была филантропия, потому как без него мне их было не достать! — вы не сможете со мной не согласиться: Шарль был гораздо больше заинтересован в том, чтобы раздобыть мне деньги, чем в том, чтобы его подопечный стоял в кадре рядом с Мастрояни!