Икона
Шрифт:
Православие издавна сплотило крестьянство и стало одним из условий его самоосознания себя, как единого социального слоя. Без разрушения православия невозможно было уничтожить крестьянство как самостоятельную часть общества. Именно по РПЦ пришелся основной удар безбожной власти. И не случайно Емельян Ярославский относил победоносное завершение наступления на церковь к тому же времени, когда планировалась окончательная коллективизация всех оставшихся единоличных хозяйств – к концу тридцатых годов.
Отечественная война стала недолгой оттепелью для русской православной церкви. Стали открываться церкви и монастыри, в семинарию пошли учиться молодые
Рэм Кузьмич Хотяшев внимательно прищурился на высокую икону Господа Вседержителя.
– Ну, посмотрим… – неопределённо проговорил он, изучая лицо Иисуса Христа.
– Что, Рэм Кузьмич? – не расслышал священник.
Уполномоченный по делам религии повернулся к нему, улыбаясь кончиками губ.
– У меня к вам имеется официальное предписание, уважаемый Илиодор Карпович.
– Слушаю, Рэм Кузьмич, – без намёка на страх ответствовал отец Иона.
– Вы завтра утром проповедь опять говорить будете, не так ли?
– Абсолютно верно, – согласился отец Иона. – Без проповеди никак.
– Что так?
– Проповедь в канву Божественной Литургии вплетена, – объяснил с охотою отец Иона. – Да и как людям без проповеди, без ведомого нас Божественного Слова спасаться?
– И о чудачке этой станете говорить, с Волобуевской?
Отец Иона помолчал, уставясь в пол. Потом глянул на уполномоченного ясно и открыто.
– Про какую чудачку? – переспросил он.
Хотяшев шумно выдохнул сквозь зубы.
– Не заливай, поп, будто не знаешь, про какую чудачку я тебе тут толкую. Та, что в столбняке три недели стоит!
– Ах, про эту…
– Про эту, про эту, – раздражённо бросил Хотяшев.
Отец Иона снова не торопился с ответом. Подумал.
– Просят люди отклика от Церкви, – осторожно ответил.
– А ты её видел? Они её видели? – озлился Хотяшев.
– Кто видел, рассказал тем, кто не видел.
– Фамилии скажи! – потребовал уполномоченный.
– Чьи фамилии? – сделал вид, что не понял, отец Иона.
– Кто видел дуру эту стоящую?
Отец Иона спокойно смотрел на еле сдерживающего ярость Хотяшева.
– Не знаю, Рэм Кузьмич, – тихо молвил. – Никакие фамилии мне не известны.
– Да всё вам известно! – взорвался Хотяшев. – Нечего мне тут навешивать!
– «Навешивать», Рэм Кузьмич, не имею права совести, веры и должности.
Хотяшев сжал кулаки.
– Как же я ненавижу вашу братию! – процедил он. – Обманом живёте, а туда же: совесть! Да какая у вас совесть, у попов! Обираете народ, последнее требуете, а за что? За сказки липовые!
– Где же сказки-то, Рэм Кузьмич? – спросил отец Иона. – Сказками не мы, а вы обманываете: уверяете, что ничего нет: ни Бога, ни души, ни рая, ни ада, а только «великая троица»: Маркс, Энгельс и Ленин – насмешка и издевательство над Пресвятой Троицей: Богом Отцом, Богом Сыном и Богом Святым Духом; а кроме этих трёх антихристов вы предлагаете социальную утопию, которая никогда не осуществится, и пустоту после смерти. Это ли не сказки, Рэм Кузьмич?
Лицо уполномоченного пошло пятнами.
– Ты, отец, в своём уме?! Я тебя за такие речи в пять минут в тюрьму посажу и под расстрельную статью подведу! Антисоветчик!
– Стало быть, заслужил на старости лет, – с непонятной кроткой радостью выдохнул отец Иона.
– Чего заслужил, болван поповский, мракобес?! Медали за тупость и пулю в лоб?! Россказни о девке каменной?!
–
Мученичества Бог сподобляет, слава Господу моему…Хотяшев сплюнул на пол.
– Ну, вот что, мученик новоявленный, – хмуро сказал он. – Слушай внимательно, а то я закрою твою церковь и паству разгоню, сто раз пожалеешь, что с советской властью не сотрудничаешь. С завтрашнего дня о доме на Волобуевской – чтоб ни звука ни звучало. только упомянешь – запрещу любые проповеди произносить, даже в великие праздники народ поздравлять. С амвона завтра перед всем народом объявишь, что чуда на Волобуева нет, что это обман попов, выдумка, пустые слухи. Соврёшь, в общем, что-нибудь, вам, попам, не впервой. Это понятно?
– Понятно, – кратко ответил отец Иона.
– Я лично буду на каждой службе присутствовать, – сообщил Хотяшев. – И следить за каждым словом. Понятно?
– Понятно.
Отец Иона чуть склонил седовласую голову.
– Чтоб голословным обманщиком не стать, – мягко, терпеливо произнёс он, – позвольте, я схожу к Вере, дабы воочию убедиться в правоте власти. Тогда я смогу поведать людям правду и никого не обману.
Рэм Хотяшев призадумался.
– Это не в моей компетенции – разрешать вам туда ходить, или не разрешать. Доложу и, когда примут решение, позвоню. ясно?
– Ясно, Рэм Кузьмич.
Хотяшев достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, развернул, протянул священнику.
– Распишись, Илиодор Карпович, что предупреждён.
Отец Иона молча взял у него бумагу, подошёл к стойке, где продавались свечи и принимались записочки о здравии и упокоении, взял перьевую ручку, окунул в непроливашку, расписался мокрым острым кончиком. Хотяшев забрал документ, подул на подпись, сложил и убрал поближе к сердцу.
– Ну, до завтра, Илиодор Карпович. В восемь начинаешь?
– В девять.
Рэм Кузьмич бросил последний взгляд на убранство храма, усмехнулся, надел на голову шапку и вышел.
Отец Иона помедлил. Постучал пальцами по стойке. Повернулся к Царским Вратам. прошептал, перекрестясь:
– Господи Боже мой, не оставь меня в годину лютую...
И упал перед Распятием на колени. Что б ни ждало его завтра, он готов служить Господу Иисусу Христу своему всей жизнью своей и смертью.
... Дня через два в квартирке отца Ионы зазвенел звонок. Священник снял трубку.
– Хотяшев, – представился невидимый собеседник, и голос его был раздражён и резок.
– Здравствуйте, Рэм Кузьмич. Слушаю вас.
– С амвона ничего не объявляйте, мы сами всё сделаем. В проповеди о девке каменной не упоминать! Это приказ.
– А посетить... – начал было отец Иона.
– Отказано, – буркнул уполномоченный по делам религий и бросил трубку, не попрощавшись.
ГЛАВА 4
Январь 1956 года. Крик Веры.
Оцепление вокруг дома сорок шесть на Волобуева поставили перед Рождеством Христовым. Дежурили и в самой избе, которую приходилось топить. Шестеро молодых милиционеров сторожили Веру Карандееву посменно по восемь часов. И это были продирающие насквозь восемь часов. Их не спасали ни атеизм, ни близость товарища, ни тепло печи, ни еда три раза за смену, ни редкие посетители, ни водка в свободное время. С каждого взяли подписку о неразглашении до самой смерти, и это пугало ещё больше. Ни поделиться ни с кем нельзя, ни постращать, ни поплакаться...