Чтение онлайн

Сообразительность и сноровка, с какими Юко управляла имуществом мужа-инвалида, а также резкая смена образа жизни поражали тех, кто знал ее в прошлом. Об этом она рассказала Кодзи, которого, впрочем, ее успехи не особо удивляли. А вот новое в поведении Иппэя с каждым днем озадачивало все больше. Иппэй сохранил привычку читать каждое утро газету, хотя ничего в ней не понимал. Просто сидел в тишине с раскрытой газетой, сквозь страницы которой просвечивало солнце, слегка покачивал головой вверх-вниз и оставался в такой позе довольно долго.

Случалось, Иппэй просил Юко принести его собственные литературные произведения.

Сборник стихов Георге был в элегантном переплете из немецкой мраморной бумаги, а критическая биография Ли Хэ – в обложке из плотной золотистой рисовой бумаги, на

Иппэй сидел за столом и обмахивался веером, который держал в левой руке, а увечной правой быстро листал страницы. Иногда его пальцы заплетались и страницы не переворачивались. Однако Иппэя это не останавливало.

Кодзи пристально наблюдал из бокового окна теплицы, отделенной от Иппэя маленьким садиком. Его несуразные движения выглядели отвратительно. Если дух Иппэя в самом деле уцелел, его внутренний настрой должен полностью соответствовать внешним проявлениям, то есть его литературным творениям. Несомненно, Георге и Ли Хэ по-прежнему жили в душе Иппэя. Однако его взгляд наталкивался на невидимую железную стену, из-за которой он не мог ни прочесть, ни понять все, что сам некогда написал.

В тюрьме Кодзи так же тянулся к внешнему миру, но его частые призывы, обращенные вовне, были напрасны и не находили никакого отклика. Теперь ему казалось, что он понимает Иппэя как никогда.

Что же все-таки стало с душой Иппэя? В каком виде она существует? Возможно, поначалу ее хозяин удивлялся, что не в состоянии понимать и выражать словами мысли, но затем, устав удивляться, превратился в иную разумную сущность, способную лишь внимательно наблюдать со стороны за происходящим вокруг. Его руки и ноги были скованы, рассудок запечатан. Его литературные труды, все еще блистая где-то далеко, не откликались на призывы и уплывали за пределы досягаемости по течению мрачной туманной реки. В каком-то смысле связь между духом и действием; цельный драгоценный камень, служивший источником уверенности в себе и мерилом его уважения в обществе, раскололся на две части, которые очутились на противоположных берегах этой огромной неприветливой реки и дополняли друг друга. Широкая публика считала сокровищем осколок на том берегу – литературное наследие, тогда как для нынешнего Иппэя оно представлялось лишь грудой обломков. И наоборот, если в глазах людей жемчужина на этом берегу, а именно – его душа, рассыпалась в прах, то самому Иппэю она служила единственным украшением короны. Кроме того, Иппэй, каким он был до увечья, не скрывал холодного презрения эстета ко всем видам интеллектуальной деятельности, в том числе и к своим литературным трудам. Чего желал, о чем мечтал прежний Иппэй? Не единения, а распада. Искусственного разрушения, задуманного с исключительной тонкостью.

Неизменная кроткая улыбка нынешнего Иппэя тоже приводила Кодзи в замешательство. Настоятель храма Тайсэндзи говорил, что это признак духовного просветления, обретенного Иппэем. Юко предпочитала хранить молчание на этот счет.

Доктор часто спрашивал Юко:

– Не бывает ли у вашего супруга вспышек раздражительности? Может, он не дает вам покоя или вам действуют на нервы его капризы?

Всякий раз, получив отрицательные ответы на свои вопросы, доктор делал такое лицо, будто в чем-то подозревает Юко. Такие пациенты – большая редкость. Иппэй стал тихим и терпеливым, принимал реальность, как она есть, и на все отвечал мягкой беспомощной улыбкой.

Иногда Кодзи становилось не по себе от этой улыбки, которая раз за разом открыто извещала: Иппэй утратил надежду вернуться в свой прежний мир. Раньше он был на голову выше Кодзи по части веселья. Теперь он, похоже, превосходил Кодзи невероятной способностью стойко принять утрату самого себя.

А что же Юко?

Как-то Юко попросила Кодзи принести ей в ванную тальк. Она слегка приоткрыла скрипучую застекленную дверь тускло освещенной комнаты с фуро [15] и окликнула сидевшего в столовой юношу:

– Кодзи-тян! Кодзи-тян! У меня тальк закончился. В шкафу на верхней полке есть новая банка. Подай, пожалуйста.

Ванная в доме Кусакадо, видимо по желанию прежних хозяев, была очень просторной – восемь татами под фуро плюс раздевалка на три татами. Кодзи хотел передать тальк через дверь, но Юко сказала:

– Ничего-ничего. Заходи.

Как и следовало ожидать, Юко, приняв ванну, уже надела юкату из ткани с крупным рисунком, перехваченную в талии темно-зеленым поясом. Зачесанные на макушку волосы были влажными от пара, на затылке выступили бисеринки пота, блестевшие в тусклом свете, как вечерняя роса. Кодзи вспомнился шум теплого ливня, который в сумерках обрушился на крыши теплиц и принес с собой духоту.

Юко присела, и около ее ног Кодзи увидел странную картину. В неярком свете на боку лежал, как труп, исхудавший голый человек. Глаза его были закрыты и обращены к потолку, нижняя часть тела засыпана белой пудрой. Кодзи передал Юко банку с тальком и собрался уходить, но она остановила его:

– Тебе ведь тоже надо вымыться? Чего зря топить? Полезай сейчас. Вода такая чудесная!

Кодзи замер в проходе у открытой двери.

– Ну давай же, заходи! Он простудится на сквозняке. Да не стесняйся ты! Раздевайся и лезь.

В ладони Юко уже держала горсть порошка, зачерпнутого из новой банки. При скудном освещении он излучал холодную белизну, словно ядохимикат. Кодзи быстро скинул одежду в углу раздевалки. Дверь в ванную была приоткрыта, видимо, чтобы впустить теплый пар, поэтому закрывать ее он не стал.

Кодзи отмокал в горячей воде, его взгляд был прикован к раздевалке. Сидя в фуро, он ощущал странное одиночество, гнетущее и молчаливое. Такого чувства у него не бывало даже в тюрьме. В мире людей столько причудливых ритуалов (и все они порождены необходимостью)! Юко высыпала остатки талька на отмытое обнаженное тело Иппэя и мягкими движениями принялась тщательно растирать его по коже. В густых клубах пара мелькали ее белые пальцы, они то сгибались под острым углом, – казалось, между ними разворачивается какое-то жесткое соперничество, – то двигались расслабленно и лениво.

Кодзи наблюдал за этим действом из фуро через приоткрытую дверь, и вдруг на него нахлынуло возбуждение. Он представил, как эти самые пальцы ласкают каждую клеточку его тела.

Но сейчас плоть, которую массировали пальцы Юко, окутывала пелена смерти, бесчувственно равнодушная и умиротворенно теплая. Сомнений быть не могло. Это было понятно даже на таком расстоянии, с места, откуда смотрел Кодзи. Тщательно вымыв между пальцами ног Иппэя, Юко сыпанула еще белого порошка и растерла его энергичными движениями так, что кожа заскрипела. Сквозь клубы пара временами проступал ее прекрасный профиль. Лицо ее раскраснелось и, несмотря на усердие, с которым она предавалась своему занятию, выражало расслабленное непристойное удовольствие. Похоже, это простое занятие, в котором покорность соединялась с чувством превосходства, дарило ей душевный покой. Кодзи почудилось, что он наблюдает за спящим силуэтом ее далекой от целомудрия души.

Сидя в фуро, Кодзи крепко зажмурился.

Заметила ли Юко, что с ним происходит, или нет, но она вдруг заговорила бодро и деловито:

– Забыла спросить – ты подал заявление об отчислении из университета?

– Да. Из тюрьмы отправил.

– Ты поспешил, тебе не кажется? Неужели хочешь похоронить себя в «Оранжерее Кусакадо»?

Кодзи сидел в темной, очень горячей воде и молчал. Он увидел, как длинные распущенные волосы Юко образовали круг на поверхности воды, подался вперед, и ее волосы легли на его мокрую грудь.