Идущие в ночь
Шрифт:
— Запомни, деревяшка. Меня зовут Одинец, и никак иначе. Запомнил?
Корняга с готовностью закивал:
— Да, да, запомнил. Одинец… Так Тури и передам.
— Она знает.
Река плескалась, словно нашёптывала какую-то сокровенную древнюю тайну жизни. Да так оно, скорее всего, и было, только кто, кроме хорингов, понимает теперь шёпот рек? Жаль всё-таки, что они ушли из мира. И обидно что для меня, счастливца, которому довелось за несколько дней дважды встретиться со Старшими, обе встречи закончились стычками. Причём в первый раз мне лишь чудом удалось
Соскочив с Ветра, я забросил поводья ему на шею, а потом подумал и совсем снял уздечку. Пусть отдохнёт. Напьётся — он как раз успел остыть после бега, а дальше бежать оказалось некуда. А я костёр, пожалуй, разведу — холодное мясо косули ещё оставалось, хоть и мало, но холодным его есть совсем не хотелось.
Как всегда из ниоткуда возникла карса. Шевеля усами, она лениво прошествовала мимо меня к воде, лишь отрывисто скользнув взглядом жёлтых глазищ. Тоже, поди, пить захотела.
— Послушай, пень, — начал было я, но джерхово чучело осмелилось возразить.
— Меня зовут Корняга, и я не пень, а корневик! Это не одно…
— Послушай, пень, — повторил я. — Мне совершенно кисло, кто ты и как тебя зовут — для меня ты всего лишь пень. Пользы от тебя — чуть, а жрёшь ты больше медведя, ей-право…
— Я могу передавать твои слова госпоже Тури, а её слова — тебе. Это важ…
— И поэтому, — продолжил я, — если ты будешь меня доставать и болтать не по делу, я отнесусь к тебе и вовсе как к обычному пню, а именно — сожгу. Поэтому, если не хочешь стать огненной вехой, — я ухмыльнулся, — пшёл за дровами! И живо мне!
Корняга испарился, словно капля, упавшая в пламя. Мгновенно и с сухим шорохом, только песок полетел из-под корявых корешков.
— Ну, вот, — проворчал я знакомым до отвращения тоном. — Может ведь, когда хочет, бревенчатое отродье…
Тон я заимствовал частично у Лю, частично у Унди Мышатника, упокой Тьма его нетрезвую душу. Кстати, сейчас бы пив… Ой, нет, нет, обойдусь водой!
Я вскочил и торопливо зашагал к реке, стараясь изгнать из головы все мысли сразу. Охоты вторично угодить в Сунарру у меня совершенно не было.
Не дойдя нескольких шагов до плещущихся волн, я замер. Потому что снова уловил: что-то не так.
Карса стояла у воды, дугой выгнув спину, задрав хвост и безумно выпучив глазищи. Уши она так прижала к голове, что казалось — их нет вообще, и ещё чувствовалось, что она готова гневно зашипеть, но боится. Смотрела карса на Ветра.
Ветер зашёл в реку по самое брюхо, но не это меня поразило. Меня поразило, что он, словно цапля, погрузил голову в воду. Целиком. И стоит так уже довольно долго.
Челюсть у меня отвисла. Что и говорить. Карса в два прыжка оказалась рядом со мной и на всякий случай прижалась к ногам. Я на всякий случай попытался её успокоить.
— Тише, малышка, тише… Давай не будем шуметь… на всякий случай.
И мы стали не шуметь. Или не стали шуметь. Короче, молча
пялились на Ветра, который и не думал вытаскивать голову из воды. Наконец я не выдержал.— Эй, Ветер! — позвал я тихо.
Конь тотчас повернул ко мне голову, наконец-то вытащив её из воды. Челюсти его мерно двигались, а с губ свисали длинные плети водорослей. Ветер пасся, оказывается.
Чувствуя себя донельзя глупо, я погладил карсу, чтоб успокоилась, и шагнул к коню, совершенно не усматривающему в происходящем ничего странного. Я, напротив, усматривал. По-моему, не пристало коню погружать голову в воду, конь не выдра; но раз уж погрузил, то не пристало голове оставаться сухой. А Ветер оставался сухим, весь, от ушей до кончика хвоста. Ручаться я не мог только за ноги, ещё и сейчас скрытые волнами. Но почему-то мне казалось, что выйди конь на песок — у него окажутся сухими даже копыта.
— Смутные дни трижды! — попытался я себя успокоить. — Это я сошёл с ума, ты, Ветер, или всё-таки река?
Ветер, конечно, не ответил. Зато зашипела карса.
Я обернулся. Моя спутница брезгливо попробовала лапой набежавшую волну, и волна ей явно не понравилась. Тогда я плюнул на песок и шагнул к воде.
Это была не вода. Никоим образом не вода. Я попытался зачерпнуть её ладонью — с тем же успехом я мог попытаться зачерпнуть воздуха из ямы. Только здешний «воздух» выглядел ну в точности как обыкновеннейшая вода. Только он не был мокрым.
— Два солнца, четыре дырочки! — я даже удивиться не нашёл сил. — Где я? Впрочем, знаю, Лю, знаю… На пути к У-Наринне. И, кажется, уже достаточно близко. Судя по окружающему…
Тут я понял, что мне кажется странным уже довольно долго. Я не видел ни одной чайки. И это рядом с широченной, чуть ли не как море, рекой!
М-да. Моран, мысли в кучу.
Ветер, вновь погрузивший голову в «воду», неторопливо забредал всё глубже и глубже, пока не скрылся в волнах целиком.
— Э-э! — заволновался и, плюнув на всё, разогнался и ухнул в реку.
Ничего похожего на воду. Я просто упал на песчаную, поросшую зеленовато-серыми стеблями почву. Ветер был совсем рядом; с превеликим удовольствием он эти стебли хрупал. И удовольствия совершенно не скрывал.
Я сел. Поднял голову. Под водой я или нет? Надо разобраться.
С одной стороны, вроде как да. Неба я больше не вижу. Меар — кое-как, а вместо неба, привычно синего, какая-то светлая пелена вверху, причём совсем рядом. Рукой достать можно. Поверхность этой дряни, которая в «реке» вместо воды.
И вижу я совсем не как под водой, когда кажется, будто в глаза песку швырнули. Всё размытое, ничего не разберёшь. Сейчас же я видел хоть и не так далеко, как там, наверху, но уж точно куда лучше, чем ныряльщик.
И главное — я ещё ни одного человека не знал, который смог бы под водой дышать. А я дышал совершенно свободно, причём даже не сразу осознал, что дышу. Под водой, которая вовсе не вода. И Ветер дышал. Ветру вообще было всё равно, как я погляжу — больше всего его интересовали местные «водоросли».