Идущие в ночь
Шрифт:
— Какую пропасть?
Понятно. Он ничего не видит.
Тогда я плашмя лёг на землю и закрыл глаза. Мир сразу стал привычнее, потому что остальные чувства сообщали мне о нём одно и тоже. Я лежу на земле. Земля покрыта травой.
Тогда я осторожно пополз вперёд, ощупывая всё перед собой, прежде чем опереться. Мне показалось, что прополз я всего ничего. И я решился открыть глаза.
Я висел над пропастью. В нескольких шагах от обрыва. Просто висел, неподвижно, будто лежал на невидимом стекле. Ощущение было на редкость неприятное.
Осторожно-осторожно, словно я мог ненароком расколотить это невидимое стекло, я вернулся на край обрыва. Сел. И задумался.
Ветер,
На краю обрыва неизбежно должен чувствоваться ветер. Я ведь слышу, как он треплет верхушки деревьев. А я ничего не чувствовал здесь, лёжа на земле.
Такое впечатление, что на меня нагнали морок и пытаются испугать.
— Ах вы, сволочи! — прошипел я. — Жуки навозные, воронье, свиньи! Думаете, сверну? В вашу джерхову Сунарру? К пиву и гусятине? Шиш!
Я на миг прикрыл глаза, изгнал из головы суетливые опасения и страх высоты, сосредоточившись на желании увидеть правду. Увидеть то, что на самом деле лежит передо мной, а не пропасть, в реальности которой меня хотели убедить.
И мир впереди стал сначала тускнеть, потом — двоиться, а вскоре из-под навязанной мне картинки, оживая, как на рисунке хорингов, стали проступать и просека, и лес, и палка, которую я якобы швырнул в пропасть, и вторая, длинная, которую швырнуть не успел, и карса, стоящая в нескольких шагах впереди и с глубочайшим недоумением глядящая на меня, и трава, которую я примял, когда ползал…
Наваждение исчезло.
Я перевёл дух. И победно огляделся.
— Что? — спросил я с издёвкой. — Не вышло?
Мне, конечно, никто не ответил. Тогда я вскочил на Ветра и двинулся в путь. Ещё ни разу, от самой мельницы на берегу Юбена, я не чувствовал такого горячего и непреодолимого желания дойти до Каменного леса. Во что бы то ни стало. Вопреки всему.
И в тот же миг вулх, ощутив себя в полнейшей безопасности, замер и растворился во мне.
До самого вечера я тянул по просеке, ни на что не отвлекаясь и внимательно прислушиваясь к себе — а не подскажет ли мне вулх ещё что-нибудь? Вулх молчал. Зато Корняга бормотал без умолку. Я узнал массу нового из жизни леса, но, по-моему, большая часть из этого была бессовестным враньём. Ну где это видано, чтобы деревья посредством магии боролись с лесными пожарами? Кто сказал, что с огнём можно поговорить? Как поверить, что река Плакса плачет в сумерках? Как она может плакать? Направить байки Корняги в интересующее меня русло я отчаялся, велеть ему заткнуться не захотел, потому что тишина действовала на меня гнетуще, вот и слушал всякую чушь, одновременно перебирая собственные мысли. Карса снова исчезла в лесу справа от просеки. Лес, кстати, незаметно из лиственного превратился в хвойный, в сосновый бор, где каждое дерево, казалось, дышит смолистым растительным здоровьем, а воздух едва не звенит от чистоты и прозрачности.
Корняга осёкся на полуслове; слабо тренькнула тетива лука. Белооперенная стрела тонко свистнула и, коротко тюкнув, вонзилась в Корнягу. Корняга испуганно ойкнул.
Я соскочил с Ветра, словно на полном скаку меня сшибло нависшей над дорогой ветвью. Корняга трепыхался у меня на плече, я его тотчас сдёрнул.
Стрела была хорингская. Значит, меня всего лишь предупреждают. Даже дети знают, что хоринги из луков бьют без промаха. В любой сказке. Я имел дело с истинными хорингами лишь раз, и ни одной причины усомниться в справедливости этого у меня не возникло.
Влип. Смерть Иланда, Винора и третьего мне явно не простят. Мне. И карсе. Где она, кстати?
Впрочем, кто сказал, будто этим хорингам известно, что Иланда
и остальных убили мы с Тури?«Не дури, Моран, — уныло сказал я себе. — Хоринги знают всё. И тебе этого точно никогда не понять и вовек не постичь. И — главное — ни в жизнь не оценить. Потому что они Старшие.»
Ветер стоял посреди просеки, невдалеке от бронзовых сосновых стволов, но по нему никто не стрелял. Конечно же, я никого не видел вблизи. Только стволы. Те же сказки гласили, что заметить хоринга в лесу ещё труднее, чем заставить его вогнать белооперённую стрелу не туда, куда ему хотелось. А видеть сквозь живую древесину я не умел. И вулх не умел. Хотя вулх мог бы учуять хорингов. Но вулху для этого нужен был его, вулха, чувствительный нос. Человеческий для этого не годился.
А в следующий миг я вдруг сообразил, что вижу прячущихся за стволами сосен хорингов. Троих. Нет, четверых. Ага, вон и пятый.
Тьма! Я видел сквозь стволы! Сквозь живую древесину!
Я не поверил себе — и тотчас перестал видеть. Сразу же.
Холодный пот сам собой выступил у меня на лбу. Тьма ещё раз! Что творится? Ну-ка, с самого начала.
Я посетовал, что не вижу сквозь стволы. И захотел видеть.
И тут же увидел.
Потом решил, что этого не может быть, и видеть перестал.
Хм… Не почудилось же мне это? И я страстно пожелал снова видеть.
Стволы вдруг стали полупрозрачными, и фигуры хорингов вновь открылись взору — вполне ясно и отчётливо. Трое из пятерых уже были совершенно в других местах, ближе ко мне. Вот и четвёртый перетёк поближе.
А вон и карса. Крадётся. Хочет напасть на крайнего. Нет, малышка, нет!
С проклятием я вскочил, в каждой руке сжимая по метательному ножу. Но было поздно. Карса прыгнула и сбила с хоринга с ног. В неё тотчас же вонзились четыре стрелы. И ещё четыре. И ещё. И ещё.
Первого хоринга я заколол с разгона. Не ожидал он, похоже, что я знаю, где он прячется. Во второго метнул нож. Кажется, попал. Но теперь сразу две стрелы вонзились уже в меня. И ещё две. И ещё.
Впрочем, нет, не вонзились. Моя волшебная одежда устояла против стрел. Против хвалёных хорингских наконечников. Правда, от синяков это меня всё равно явно не спасло.
Оставшиеся трое быстро отступили, унося убитых. Боятся, джерх на динне! Я всё ещё видел их сквозь стволы, но всё хуже и хуже, их неясные силуэты таяли в бронзовой дымке, которая застилала всё, что находилось дальше сотни шагов. Пока не исчезли вовсе.
Я метнулся к карсе. Она была ещё жива, хотя истекала кровью. С отчаянием я взглянул на небо над просекой — до пересвета оставался ещё час с небольшим. Дотянет ли?
— Держись, Тури, — прошептал я. — Держись.
Выдёргивать стрелы было нельзя. Только повредит. Эх, пересвет бы сейчас, изменяющееся тело оборотня само извергнет из себя чуждый металл наконечников и исцелит раны. Только бы дожила до пересвета!
— Держись, киса… Уже скоро…
Карса приоткрыла на миг глаза и попыталась лизнуть меня в руку. Я погладил её по окровавленной голове. Рука моя заметно дрожала. А в душе стало на удивление пусто.
Невесть откуда выполз Корняга с пучком каких-то широких листьев. Кажется, листьев тысячесила.
— Думаешь, поможет? — спросил я, принимая листья.
— Хоть боль приглушит, — невыносимо скорбным голосом ответил Корняга и снова куда-то поспешил.
Тысячесил, если и не слишком помог, хотя бы приостановил кровь. Теперь она едва сочилась из-под впившихся стрел. Тури, не открывая глаз, притихла, стала ровнее дышать и реже вздрагивать всем телом.
— Держись, — твердил я, словно зачарованный. — Держись.