Иду над океаном
Шрифт:
— Да, — ответил Поплавский. — Но это пройдет. Это всегда проходит.
Они прошли весь город — по центральной, прямой, как взлетная полоса, улице. Ни в магазины их не тянуло, ни в кино. Встречные военные козыряли Поплавскому и Курашеву, на углу стояли патрульные — старший лейтенант с двумя солдатами, настолько молоденькими, что казалось, у них ломается голос. Они четко сдвинули каблуки. И старший лейтенант, строго взяв под козырек, провожал глазами Золотую Звезду Поплавского, пока они не прошли мимо. Но чувство неловкости Стешу не оставляло. Когда она прилетала сюда к Курашеву в госпиталь, такого она не испытывала. Ожесточение и тревога, захлестнувшие ее тогда, давали ей собранность и твердость. Тогда она была цельной и знала, зачем она здесь. Она шла и думала, как отличается
Среди сотен тысяч людей, населяющих все эти дома, загорающих на последнем солнце сентября внизу, на пляже у темно-коричневой реки, в этой толпе на широких тротуарах и тех, кто едет в громадных со стеклами в половину кабины автобусах, толпящихся у магазинов, пьющих газированную воду, — был только один человек, жажда увидеть которого росла в Стеше все ощутимее. Это была Мария Сергеевна. И Стеша сама не могла, не умела объяснить себе, отчего это. Что может быть общего у них? Жена заместителя командующего и она, Стеша? Но вдруг она сформулировала для себя то, что испытывает: побывать здесь и не усидеть эту женщину — все равно как если бы заглянуть проездом в дальние края в город, где живет близкий человек, которого давно уже не встречал, и не повидаться с ним.
Вспомнились Стеше стихи из юности, неизвестно почему застрявшие в памяти:
Зайти случилось по пути, Чтобы узнать, как много прожил, Все тот же ты или не тот же, Все так же ль трепетно в груди…Стихи она помнила отрывочно, по строке. И, припоминая, она тихо проговорила вслух:
Чтобы опять в дороге дальней…Затем двух строчек не было. И она помолчала. А потом договорила:
В душе стоял неистребимо Чуть горьковатый запах дыма, И пел проснувшийся ручей.— Ты что, Стеша? — спросил Курашев, наклоняясь к ней. Она поглядела в его просторные глаза с пятнышками возле зрачков, напоенных солнцем, и ответила:
— Ничего. Ничего. Просто вспомнилось что-то…
Они еще бродили по городу, пили воду, заходили в жаркое, перегретое кафе, потом взяли такси.
— А куда? — спросил шофер не оборачиваясь.
Поплавский, устраивая натруженную больную ногу, сказал ему в тон:
— А прямо. Куда подальше.
До тех пор пока не стало закатываться солнце, «Волга», присев от скорости, шла по шоссе.
Водитель только однажды с маленькой иронией сказал им:
— Дорога к океану. Может, махнем? Тут всего восемьсот кэмэ.
— В другой раз, шеф, в другой… — ответил полковник.
Они прошли, едва, сбавив скорость, какой-то маленький, в желтой листве и в желтой пыли деревянный раскидистый городок. И развернулись.
К гостинице подкатили в сумерки. Стеша вышла из машины первая и вдруг вспомнила, что Мария Сергеевна, прощаясь, дала ей номер своего телефона, записав его на листке настольного календаря. Перекладывая содержимое карманов кожанки, Стеша наткнулась и на этот листок. Она сохранила его вовсе не из-за номера телефона, записанного там, а из-за того, что листочек этот обозначал число — важное-важное, — может быть, самое важное в ее жизни.
Офицеры еще мешкали в машине. Стеша открыла
сумочку. Листочек был здесь. А телефонная будка сверкала стеклами у самого входа в гостиницу.Она набрала номер. Долго ей не отвечали. Потом ответил молодой девичий голосок, нараспев:
— Да… Я слушаю.
— Марию Сергеевну, пожалуйста.
Девчонка, видимо, ждала звонка себе и ответила поскучневшим сразу и чужим голосом:
— Ее нет. Она в клинике.
Стеша подержала трубку в руке молча, потом медленно опустила ее на рычаг. Мужчины — Курашев и Поплавский — еще стояли на крохотной площадке перед гостиницей в кругу света и о чем-то говорили. Стеша медлила в телефонной будке. Она понимала, что все это нелепо, но остановиться уже не могла. И она, помедлив еще, все же снова сняла трубку и набрала номер телефона клиники.
— Марию Сергеевну, пожалуйста.
Ответил мужчина.
Там, куда она звонила, было много людей — это было слышно, говорили сразу несколько человек.
— Мария Сергеевна, здравствуйте, — сказала Стеша. — Это Курашева. Помните?
А Мария Сергеевна, начавшая было говорить привычно, вдруг осеклась, помолчала и тихо, одним дыханием спросила:
— Стеша… Что случилось, Стеша?
— Ничего, Мария Сергеевна, просто мы здесь. Все здесь. Мой за орденом прилетел… Вот я и решилась… Извините, просто вспомнила все и решилась…
— Стеша, милая, вы где? Где вы сейчас?
— А тут. Я не знаю, как называется это. В гостинице военной…
Стеша, не отнимая трубки, открыла тяжелую дверь телефонной будки, спросила у своих:
— Ребята, как называется это место?
— Окружная гостиница, — сказал Поплавский.
— Я поняла, — сказала Мария Сергеевна, — я поняла, Стеша… Вы никуда не уходите. Стойте там. Слышите? Стеша… Никуда не уходите…
Буквально через десять минут у подъезда осадила машина «скорой помощи», и из кабины вышла Мария Сергеевна. Легкое пальто было накинуто поверх халата, врачебный колпак она еще держала в руке.
Мария Сергеевна стояла у машины, слабо улыбаясь, точно вышла из темного на свет, потом встретила взгляд высокой, суховатой женщины и шагнула к ней раз, другой…
А та, не замечая, что стискивает зубы до ломоты, что всю ее трясет от волнения, тоже шагнула к Марии Сергеевне раз, другой, замерла, а потом обе они кинулись друг к другу и молча обнялись. Еще за минуту до этого Стеша не знала, как они встретятся, что скажут друг другу. А получилось все так просто и искренне. И, обнимая за плечи Марию Сергеевну, она чувствовала, как что-то внутри у нее отпускает, расслабляется, что ей становится как-то хорошо и просторно и хочется плакать.
— Ну как вы там? — спросила Мария Сергеевна, чуть отстранясь, чтобы увидеть лицо Стеши.
Стеша, не отвечая ей, сильно взяла ее за руку.
— Подождите, Мария Сергеевна… Ребята… — И пошла к ним, ведя Марию Сергеевну за руку.
— Ребята… Вот Мария Сергеевна. Мария Сергеевна Волкова…
Потом они сидели в номере Курашевых и пили жиденький гостиничный чай.
И Мария Сергеевна смертельно, до тоски, до одиночества жалела, что не может позвать их к себе, — не надо им мотаться в гостинице, чужой и казенной, пусть бы пришли к ней, пусть бы в ее доме стало шумно и суетно, пусть бы она сама распределяла их на ночлег, готовила ужин, пусть бы они накурили в ее доме… Она сама не знала, почему ей этого хочется. И она могла их позвать. Но она знала, что вот-вот приедет Волков, может быть, он будет не один, а с Алексеем Семеновичем. И этим офицерам будет неловко и трудно. Да они и сами не поедут.
Она слушала Стешин голос, не очень понимая, что она говорит, потому что думала обо всем этом с тем же чувством, что и в молодости, в Москве, когда охрана не пустила к ней в дом подруг после зачетов… Только тогда она была моложе. А сейчас она умела держать себя в руках. И если тогда ей было обидно и она проревела совсем по-детски всю ночь, то сейчас лишь горький комок мешал ей дышать.
Коренастый, подтянутый полковник не притронулся к чашке. Он сидел напротив Марии Сергеевны, словно за столом заседаний, пряча руки. Курашев позвякивал ложечкой в стакане — посуда была у них разномастная.