Идеальный друг
Шрифт:
– Мобильник там не берет. Нужно пройти довольно большой кусок дороги в направлении кладбища.
– Вот видите, какое ценное указание. Тогда получается, что он доходит до места, где срабатывает мобильник, а вы тем временем приходите в себя и удираете. Он возвращается, а вас и след простыл. Он отсылает «скорую». Вы блуждаете по округе, пока не оказываетесь на конечной остановке Визенхальде. Дальнейшее вам известно.
Оба немного помолчали.
– Так могло быть, – сказал Фабио.
– Не правда ли? Только почему он ничего не сказал? Вы можете это объяснить?
–
Таннер с неодобрением покачал головой:
– Не очень красиво с его стороны.
– Не очень, – подтвердил Фабио.
– Несчастная любовь да еще такое дело на совести. В такую ночь, как вчера, вполне можно было сигануть с моста.
Фабио с ним согласился.
20
Маленькие группки людей смущенно переминались под зонтами у входа в часовню номер два. Под навесом собрались ближайшие родственники. Отец Лукаса, высокий худой мужчина с волосами, тронутыми сединой, выглядел среди них удивленным, словно попал не на то мероприятие. Мать Лукаса, полноватая, энергичная женщина, держала его за руку, то и дело поднимая на него озабоченный взгляд. Рядом с ними и позади них стояли пожилые женщины и мужчины, видимо, тетки и дядья Лукаса. Еще Фабио узнал старшего брата и младшую сестру покойного. И пожилой человек на костылях тоже показался ему знакомым. Ну конечно, это был тот самый двоюродный дед, которому принадлежал участок «Гуррама».
На нейтральной полосе между родственниками и остальными участниками похорон стояла Норина со своей матерью. В какой-то момент Фабио почудилось, что она его увидела и кивнула.
Редакция пришла в полном составе. Руфер прибыл в сопровождении супруги. Он был в темном костюме и снова с усами. Сара Матей надела шляпу с широкими полями, и Фабио не сразу ее узнал. Рето Берлауэр в ветровке и галстуке, с кожаной сумкой через плечо имел такой вид, словно собрался писать репортаж.
Издательство было представлено кадровиком Коллером. Пришло несколько журналистов из других отделов. И кое-кто из конкурирующих издательств.
В одной довольно большой группе журналистов он обнаружил Марлен. Она была одета во все черное, но на ней это не выглядело как траур. Она бросила на него быстрый взгляд и медленно кивнула. Что это означало, он не понял. Вероятнее всего, горький упрек.
Потом она опять включилась в тихий, серьезный разговор.
«Контакт с журналистами – моя профессия», – заявила она ему когда-то.
Прибывшие медленно продвигались ко входу, стряхивали зонты и вставали в очередь, чтобы выразить соболезнование близким покойного.
Фабио протянул руку матери Лукаса, но женщина обняла его и крепко прижала к груди. Он тоже обнял ее и считал секунды, пока она его не отпустила.
– Это Фабио, – напомнила она своему мужу.
Отец Лукаса его не узнал.
– Лучший друг Лукаса, – пояснила она.
В часовне номер два не было никаких религиозных символов. Композиция из цветов по обеим сторонам амвона и нейтральная свеча без пламени – вот и все, что
должно было подчеркнуть торжественность церемонии. Интересно, подумал Фабио, когда администрация кладбища присваивала номера часовням для отправления различных похоронных обрядов, она не опасалась, что может произойти путаница?В часовне было холодно. Слабый свет дождливого дня с трудом пробивался сквозь конструктивистские витражи. Единственным, что излучало немного тепла, была крохотная лампочка, привинченная к амвону.
В начале церемонии прозвучала пьеса для виолончели соло. Фабио вспомнил, что Лукас как-то назвал себя атеистом. И никогда не проявлял особой любви к современной виолончельной музыке.
После музыкального вступления к амвону вышел брат Лукаса и нервно зачитал биографию покойного. Потом снова зазвучала виолончель.
Сестра Лукаса продекламировала текст, который Фабио только в самом конце опознал как стихотворение Готфрида Бенна. Она попросила присутствующих почтить память Лукаса минутой молчания. Фабио прочел про себя «Отче наш» и «Аве Мария» и вознес благодарность Господу за то, что Он создал его католиком.
О том, что минута молчания истекла, сообщило очередное выступление виолончели, во время которого кто-то громко зарыдал.
Фабио сидел тремя рядами дальше отца Лукаса и все время видел перед собой его высокую фигуру: даже сидя этот человек был выше всех ростом. Поначалу он еще удивленно озирался вокруг. А потом совсем затих.
Теперь его сотрясали безудержные рыдания.
Фабио успел заметить, как на его плечи с двух сторон легли женские руки. Но тут глаза самого Фабио наполнились слезами.
Сначала он пытался сдерживаться. Но вскоре из его груди вырвался первый всхлип, и Фабио расплакался, как отчаявшийся ребенок. Он не знал, что вызвало его слезы: печаль по Лукасу, досада на безвкусицу церемонии или мысль о неизбежности собственной смерти.
Он не заметил, как люди встали и покинули помещение, бросая на него любопытные косые взгляды. Он опомнился только тогда, когда кто-то обнял его и сунул в руку бумажный носовой платок.
Немного придя в себя, он увидел хлопотавшую вокруг него Сару.
Он шмыгнул носом:
– Черт возьми!
Сара кивнула.
– Где все?
– У могилы.
– А ты?
– А я рада, что у меня есть повод увильнуть.
– Не знаю, что на меня нашло.
– Если уж и на похоронах нельзя больше плакать…
– Послушай, Сара, если вопрос встанет обо мне и ты окажешься в курсе, имей в виду: пусть меня хоронят со священником, служкой, ладаном и какой-никакой латынью.
– Давай выйдем отсюда.
В стояке перед входом в часовню оставался один-единственный зонт. Сара его раскрыла. «Дерьмовая погода», – было написано на зонте.
– Не совсем прилично, я знаю. Просто не нашлось другого. Они заказали поминки в «Зонненфельзе». Ты поедешь?
– Поминки? Нет, я, наверное, не потяну. Будет очень глупо, если я там не появлюсь?
Сара улыбнулась:
– Ты так ревел, что никто на тебя не рассердится.
Под зонтом с неподобающей надписью они прошли к машине Сары.