Чтение онлайн

Особенно хорошо помню Безыменского, имев­шего страсть произносить на съездах длинные речи в стихах. Это был пламенный революционер. Его звали Александр Ильич. Казалось бы, о лучшем от­честве пламенный и мечтать не может. Но Троцкий, написавший в 1927 году предисловие к первой книге поэта, изыскал лучше : Октябревич!

Так вот, Александр Октябревич действительно подвергался репрессиям. Несколько раз его жестоко репрессировал Маяковский:

Уберите этого бородатого комсомольца! Он же день изо дня То на меня неистово молится, то неистово плюёт на меня. Это стоит пяти лет лагерей общего режима.

А уж это - десяти лет строгого: Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак. Мы крепки, как спирт в полтавском штофе. Ну, а что вот Безыменский? Так - морковный кофе.

И лет сорок Александр Октябревич прожил с бир­кой «морковный кофе» на шее. Ужасно!.. Однако это не остановило Шостаковича, он успешно работал с обоими поэтами.

Оказывается, до Волкова и его собратьев- ревизионистов никто ничего не понимал в музыке Шостаковича да и сам он не соображал, что делал. Взять хотя бы то, что и в начале творческого пути в 1927 году, как уже сказано, была у него Вторая сим­фония - «Посвящение Октябрю», его десятой годов­щине, и уже в конце, в 1967 году - симфоническая поэма «Октябрь», посвящённая пятидесятилетию революции. Музыковед А.Троицкий пишет: «Уди­вительно, не правда ли?» И предлагает: «Чтобы по­точнее определить свои представления о времени Октября, заглянем в некое «зеркало», самое незамут-

нённое - в стихи Мандельштама». Господи, и когда они оставят его в покое! Когда отвяжутся? Суют за­тычкой в любую бочку. И почему «незамутненное зеркало», если поэт честно признавался: «Мы жи­вём, под собою не чуя страны»?.. Наконец, известно, что Мандельштам так, например, выразился о Пятой симфонии Шостаковича: «Нудное запугивание». И добавил слова Льва Толстого о Леониде Андрееве: «Он пугает, а мне не страшно». Ну, ладно, ладно, за­глянем... И вот...

Ох, как крошится наш табак, Шелкунчик, дружок, дурак! Я мог бы жизнь просвистеть скворцом, Заесть ореховым пирогом - Да, видно нельзя никак...

Увы, не удалось просвистеть, не досталось пи­рожка, не полакомился. А кто здесь дурак и что за щелкунчик? Неизвестно. Что дальше?

Ночь на дворе. Барская лжа: После меня хоть потоп. Что же потом? Хрип горожан И толкотня в гардероб...

Непонятно, с чего горожане ночью не храпят, а хрипят. Их душат коммунисты? И откуда и в какой гардероб они, хрипящие, ломятся. Опять всё зага­дочно. Что ж, ещё? Пожалуйста:

Я трамвайная вишенка страшной поры, И не знаю, зачем я живу Мы с тобою поедем на «А» и на «Б» Посмотреть, кто скорее умрёт...

Можно догадаться, что «А» и «Б» это московские трамваи, но куда герой собирается ехать и где, и как хочет он «посмотреть» чью-то смерть. И что в этом интересного?

Однажды ленинградский критик В.Н.Орлов, глав­ный редактор «Библиотеки поэта», предложил Твар­довскому напечатать в «Новом мире» подборку та­кого рода стихов Мандельштама. В ответе 13 января 1961 года Твардовский, признавая, что в «Библиоте­ке» издавать Манделыпма, «безусловно нужно», счи­тая даже, что его поэзия «остаётся образцом высокой культуры русского стиха XX века», тут же утверждал однако, что «вся она, так сказать, из отсветов и отзву­ков более искусства, чем жизни», что это «образец крайней камерности, где всё уже настолько субъек­тивно и «личностно», что кажется порой написано без малейшей озабоченности тем, будет ли что до­ступно пониманию какой-либо другой душе, кроме авторской». По-моему, всё это относится и к стихам, посредством которых нам предлагают проникнуть и в тайный умысел Шостаковича.

Обосновывая свои суждения, Твардовский сопро­вождал перечисление стихотворений замечаниями такого рода: «Сложны и темноваты»... «гораздо тем­нее и замысловатее»... «первая строфа ясна, даль­ше - мрак»... «что такое?»... «вроде бы понятно, да- нет»... «вторая строфа - не понять»... «что про что- Бог

весть»... «не добраться ни до какого смысла»... «я не понимаю подобных стихов»... И резюмировал: «Как редактор, я бы лично затруднился такие стихи представить читателю, не будучи в готовности объ­яснить их объективный смысл».Твардовский допу­скает даже такое предположение: «Может быть, осо­бая усложнённость и внутренняя притемнённость при внешней и будто бы отчётливости стихов этого периода (тридцатых годов) объясняется отчасти осо­бым болезненным состоянием психики автора, о чём говорят люди, знавшие его в последние годы жизни» (Вопросы литературы № 10'83. С. 197). Покойная Эмма Герштейн, много лет близко знавшая Мандель­штама, вовсе не отмахивается от этого предположе­ния, а, наоборот, подкрепляет его.

Никакого отношения к музыке Шостаковича при­ведённые стихи Мандельштама не имеют. Тем более, что они относятся к 30-м годам и в них ни слова нет о революции. Уж если считать возможным объяснять музыку посредством чьих-то стихов, то тут, пожалуй, подошла бы поэма Маяковского «Хорошо!». Дело не только в том, что Шостакович знал Маяковского и сочинил музыку к его комедии «Клоп» - эта поэма, как и Вторая симфония, написана в 1927 и тоже по­священа годовщине Октября.

Нет, Маяковский не по душе Троицкому, а Ман­дельштам, говорит, открывает мне, что «не о том Октябре написал свою симфонию Шостакович, о котором поётся в стихах её финала. Этот Октябрь был ему ненавистен. Эта симфония - об Октябре- насильнике, об Октябре-Хаме... Это нож в спину ре­волюции!». Ленин в своё время приветствовал книгу Аркадия Аверченко «Дюжину ножей в спину рево­люции», ибо это была талантливая книга «озлоблен­ного до умопомрачения белогвардейца». И дюжину «в спину советской власти» Собчака, озлобленного до умопомрачения оборотня, тоже приветствовал его друг Путин, хотя она ошеломительно бездарна. Так вот в какую компанию усадил Троицкий великого со­ветского композитора!

И так у них - всё! Сюита «Ленинград»? Да никако­го там Ленинграда, там Тьмутаракань! Прелюд «Па­мяти героев Сталинградской битвы»? Какие герои? Там о дезертирах! Музыка к спектаклю «Салют, Ис­пания!»? Вслушайтесь: он же всей душой на стороне генерала Франко, а не республиканцев.

Очень увлекательно Волков пишет об Одиннадца­той симфонии «1905 год». Да, говорит, «с внешней стороны» она повествует о трагедии Кровавого вос­кресения 9 января, когда царские войска расстреляли демонстрацию рабочих Петербурга. Но есть же ещё «внутренняя сторона». И раскрыть её помог, оказы­вается, покойный зять композитора Е.Чуковский. Он где-то когда-то вспомнил и кому-то рассказал, что первоначально на заглавном листе симфонии стоя­ло «1906 год», т.е. год рождения Шостаковича». И что? Как что! «Это позволяет (он себе что угодно позволяет.
– В.Б.) услышать симфонию по-другому: как памятник и реквием по себе». Плевать, мол, на расстрелянных рабочих, не о них он думал, а о себе, любимом.

Выходит, только и занят был человек всю жизнь своей персоной: и в Восьмом квартете «воздвиг надгробный памятник себе», и в Пятой симфонии финал-то «внешне жизнерадостный, оптимистиче­ский», но её «внутренняя пружина» - «тема гибели автора, сам Шостакович погибает, его убивают, а на­род вокруг не замечает и продолжает идти».

И вот ещё в симфонии «1905 год». А о Двенад­цатой симфонии «1917 год», посвящённой Ленину, автор просто умолчал. Но мог, пожалуй, сказать бы: «Ленину? А вот покойная сноха Чуковского где-то кому-то рассказывала, что первоначально там стояло «Посвящается Троцкому».

И так дотягиваются до Седьмой симфонии, самой великой и знаменитой. Т.Критская пишет: «Она не могла быть простым откликом на вторжение Гитле­ра». Разумеется. Это ваша статья - простой и даже убогий в своей лживости отклик на юбилей компо­зитора. В книге Волкова, говорит, «мы находим сло­ва Шостаковича, указывающие на более глубокий смысл: «Сочиняя тему нашествия, я думал совсем о другом враге человечества». Совсем о другом! То есть не о нацизме, который обрушился на родину, а о чём? Во-первых, никаких доказательств, что компо­зитор говорил это, нету, он, разумеется, и не мог так сказать. Это слова самого Волкова, а он, как это вид­но из всей его книги, «другим врагом человечества» считает Советский Союз, откуда удрал, Россию, со­циализм. Так вот, Соломон хочет убедить нас, что в роковой час заодно с Гитлером выступил против ро­дины и Шостакович, ударил с тылу. То есть поставил великого русского композитора, коммуниста в один ряд с Муссолини, Маннергеймом, Антонеску и дру­гими союзниками Гитлера по агрессии.

А вот что писал о Седьмой симфонии Алексей Толстой: «Гитлер не напугал Шостаковича. Он - русский человек, и если его рассердить как следует, то способен на поступки фантастические... Симфония возникла из совести русского народа, без колебаний принявшего смертельный бой с чёрной силой... Шо­стакович прильнул ухом к сердцу родины и сыграл песнь торжества». Ну, это, конечно, писателю тоже продиктовал КГБ, а утвердил Сталин.

И ведь вся эта галиматья разбивается в пыль одной лишь солнечной «Песней о встречном», написанной двадцатипятилетним Шостаковичем в содружестве с таким же молодым Борисом Корниловым.