Шрифт:
Теннесси Уильямс
И вот шаги звучат все ближе
Она поймала на себе завистливые взгляды его сестер, рассматривавших ее городскую одежду - темно-синюю весеннюю соломенную шляпку, украшенную парой красных вишенок, креповое платье с ярким узором и новые черные замшевые туфли-лодочки, шелковые мыски которых она сумела почти не замарать грязью, потому что шла от станции крайне аккуратно, преодолевая то широкими, то крошечными шагами преграды луж и рытвин, где бежали ручьи.
– Не понимаю, почему Бад не встретил тебя у платформы?
– продолжала сокрушаться миссис Гамильтон. - Ведь он нарочно выехал заранее.
Пересохшие губы Катарины дрожали.
– Там было полно людей, - храбро воскликнула Катарина, обращаясь с миссис Гамильтон.
– И еще лил такой дождь, что он, наверное, меня не заметил.
– Полно людей?
– резонно изумилась миссис Гамильтон. Верить неправдоподобным отговоркам было не в ее духе, в Минеоле редко когда с одного поезда сходили больше трех-четырех человек.
– Ну, не то чтобы полно, - поправилась Катарина, задыхаясь, - но вы сами знаете, под дождем легко и перепутать. Все на одно лицо.
– Как думаешь, мама, может Бад принял за Катарину черную кухарку Моултонов?
– саркастично вмешалась в разговор Сесилия, - она сегодня как раз должна приехать с похорон кузена...
– Сесилия!
– сердито ахнула миссис Гамильтон. Затем, извиняясь за дочь, вновь обратилась к Катарине.
– Вечно она подтрунивает над Бадом!
Катарина, как это обычно случалось в гостях у Гамильтонов, почувствовала, что в доме назревает неприятная сцена, которую лучше постараться не допустить.
– Только, пожалуйста, не ругайте его, когда он вернется, - взмолилась она.
– Он не виноват, и потом, я с удовольствием прогулялась. В вагоне было нечем дышать, а здесь воздух такой свежий и чистый, да и дождь...
Снаружи заурчал автомобиль и сжатая у Катарины в груди стальная пружина вздрогнула. Но это оказался не Бад. Машина, жалобно фыркая, утащилась прочь, и мерный, тяжелый гул дождя вновь отдался эхом во всем доме, разносясь по темным комнатам с высокими потолками подобно смеху привидений.
– ...и дождь, - закончила она, глядя как по стеклу бегут струи, - почти кончился.
– Он льет уже пять дней, - внушительно заметила миссис Гамильтон.
За окном сквозила нежная зеленая тень. Дом был обсажен деревьями со всех сторон. Он прятался среди них. И Катарине почудилось, что где-то там, среди мокрой листвы, точно так же прячется мальчик, который время от времени робко заглядывает в комнату сквозь исполосованные струями стекла, и подобно сестрам удивляется ее новому городскому наряду - темно-синей шляпке с вишенками и изящным, хоть и слегка забрызганным грязью туфелькам, но еще не осмеливается зайти в дом и сказать ей как он рад, что она вернулась.
– Пять дней!
– отозвалась она, - подумать только!
Ее голос прозвучал неестественно громко, как у больного в горячке, и она услышала, что красные вишни на полях ее шляпки бойко подскакивают. Стараясь говорить спокойнее, она поспешила добавить: "вот и я подумала, что дождь, наверное, льет не первый день. Ветки так отсырели, что совсем поникли - пока я шла по Эльм Стрит, я всю дорогу выставляла руки, чтобы листья не касались шляпки".
– Бедняжка, - посочувствовала миссис Гамильтон.
– Говорила я Баду...
Она грузно повернулась, и, заметив лежащий на диване жакет Катарины, подхватила его за воротник.
– Эвелина! Додумалась тоже мне, бросить жакет Катарины прямо здесь! Он же весь мокрый!
Аккуратно неся жакет перед собой, она тяжелой, размеренной поступью удалилась вглубь дома, и Эвелина застенчиво ретировалась следом. Катарина осталась в гостиной наедине с Сесилией. Это могло осложнить положение, когда Бад вернется. Циничная отчужденность, с которой Сесилия имела привычку держаться, отнюдь не помогала в критических ситуациях. И вообще с трудом верилось, что эта бесстрастная, хозяйственная девушка, склонившаяся с коробком спичек над каминной решеткой, в самом деле сестра Бада.
– Уголь кончился в середине Марта, с тех пор мы не топили. Сейчас потеплеет.
– Да уж, чего здесь точно не достает, так это теплоты, - подумала про себя Катарина. Этот дом ни за что не согласился бы согреть сердце гостя даже на миг. Он был безоговорочно уродлив. Желтый, несуразно высокий и узкий, он смотрелся снаружи таким дряхлым, что скрипучим балкам было излишне что-то к этому добавлять, а что касалось его интерьера с высокими потолками, длинными лестницами, подвесными светильниками и угловатой мебелью, то он был безжалостно вытянут по вертикали, как будто никогда не знал покоя и был обречен вечно взбираться к неведомой темной вершине. Но особенно броско дом являл свое уродство и мрачный ибсеновский дух с приходом апреля. Казалось, он неприязненно кривил желтую образину при виде юной зеленой грации возвращающейся весны. Стены и окна глухим
треском и пронзительным скрипом возмущались забавам игривого ветерка, а эхо дождя отдавалось в мрачных комнатах в таком угнетающем минорном ключе, что Катарине чудился коварный смех и шепот привидений.Искусственные поленья в камине вспыхнули голубым пламенем.
– Не хочешь подняться наверх, Китти?
– предложила Сесилия. В детстве они с Сесилией, старшей сестрой Бада, были подругами. Она, Катарина и Бад часто играли среди фруктовых деревьев за домом Гамильтонов. Все трое с первого до последнего класса отучились в одной школе, и Бад, после того как выпустился, ждал целый год, пока Катарина и Сесилия тоже окончат школу, чтобы они все вместе могли поступить в университет штата. Катарина и Сесилия благополучно влились в женское университетское объединение, но у Бада не сложилось со студенческим братством. Как, впрочем, и с самим университетом. Учеба не только не помогла ему, как надеялись девушки, выбраться из панциря замкнутости, но еще глубже укоренила в нем застенчивость. В аудиториях Бад сидел на последних партах с видом глухонемого, на вопросы преподавателей бормотал "не знаю", а на контрольных лишь угрюмо глядел в окно, крепко стиснув карандаш в неподвижных пальцах. Его длинная, неприкаянная фигура проносилась по кампусу так быстро и неприметно, что иные студенты в шутку прозвали его "резвым привидением". К концу учебного года Бад и вовсе забросил занятия и на следующий год уже не вернулся. С тех пор Катарина виделась с ним только на каникулах, и раз за разом он становился все более робким, тихим и нелюдимым. Ей казалось, что вокруг Бада сомкнулись холодные воды озера одиночества, уносившие его все дальше и дальше от верного берега их дружбы, с которого она махала и звала по имени. Эти воды со временем становились все глубже, но Катарине всякий раз каким-то образом удавалось отыскать в них вброд, найти Бада и пробиться через стену его притворной забывчивости. "О, это ты!" - казалось, говорил он тогда. В уголках его чуть прищуренных век намечались морщинки улыбки, и тогда холодные воды отступали, и он благодарно и покорно следовал за ней на берег их давней дружбы. И каким это всегда было упоением - вот так вернуть прошлое, тот самый мир, где их руки и даже губы соединялись с прежней легкостью! Но Катарина не видела Бада почти год, с тех пор как уехала в город и сосредоточилась на работе, и теперь не знала, сумеет ли подступиться к нему вновь. Или холодные воды сомкнулись окончательно, на этот раз над его головой.
Чувствуя, что горло сжимается - от тоски, сожаления или страха - она ответила Сесилии:
– Нет, давай еще побудем внизу. Не хочу пропустить Бада. Он должен вернуться с минуты на минуту.
Сесилия обняла Катарину и проводила ее в гостиную. Она включила настольную лампу и алебастровый купол абажура, окаймленный серебряной бахромой, разбавил полумрак молочно-белым светом. Затем Сесилия устроилась на мягкой тахте напротив Катарины, которая заняла стул с прямой спинкой. Неожиданно Катарина поняла, что не знает, о чем разговаривать. Девушки странным образом отдалились друг от друга. Катарина перебралась в город в июле прошлого года, после того как они обе окончили университет, и с тех пор ни разу не приезжала. Она продавала рекламные площади в газете, делала карьеру, а Сесилия осталась в их родном городке и ждала, пока ее жених Роберт упрочит свое положение в бизнесе зерновой торговли, чтобы они могли пожениться. После смерти отца, который ушел больше года назад, Катарину уже ничто не связывало с этим городком, поэтому она виделась с Сесилией редко и за те десять месяцев, что они не встречались, их дружба притупилась. Может быть наверху, в спальне, где они часто оставались в детстве, им было бы проще избавиться от стесненности, но здесь, в гостиной, они лишь посматривали друг на друга то слишком пристально, то наоборот спешили отвести взгляд, и принимали подчеркнуто непринужденные позы, чтобы скрыть смущение. Катарина хотела поскорее развеять это неловкое чувство непринужденной дружеской беседой. Она довольно долго рассказывала Сесилии о своей работе, но движения головы, которыми она сопровождала речь, получались такими нервозно оживленными, что красные вишенки на полях шляпки то и дело клацали друг об друга, что почему-то напоминало ей о неприятном случае в колледже, когда она нечаянно зацепила рукавом кофты руку человеческого скелета в кабинете зоологии: его кости застучали точь-в-точь как эти вишенки, а когда Катарина подняла глаза, то увидела, что череп таращится прямо перед собой, оскалив мрачно-терпеливую улыбку, как будто говоря: "Не извиняйтесь! Уверен, вы не нарочно! И потом, голубушка, нам ли костям не знать, что гордыня это суета ..."
Катарина быстро повернулась к Сесилии и поинтересовалась: "А как Роберт?"
– Да так...
– равнодушно отозвалась Сесилия.
– Торговля зерном идет ужасно. Нам, наверное, придется ждать еще год. Ожидание вошло в нашем доме в привычку. Только и делаешь, что без конца ждешь, когда что-то стронется с места.
Она отвела взгляд и не без горечи рассмеялась. Катарина погладила ее тёмные волосы. Они были единственной чертой Сесилии, которая напоминала о Баде.
– После колледжа время летит быстрее!