Художник - шприц
Шрифт:
– Ну и ду-рак же ты!
– глумлюсь над полоненным Балдой.
– Что б ты без меня делал? Сломал бы об эту железяку зубы.
– Не боись, не пропал бы. Начал бы косить, отвезли бы в дурку, анализы стали бы брать - запряг бы какого-нибудь идиота, сдал бы он вместо меня кровь. А свою сдал бы за него. Его б скрутили, а я драпанул бы. Хватит трепаться, давай, ищи камень...
* * *
Тошнит. Подкатывает рвота. Едва мотну башкой - перед глазами медленно плывут вниз синие, желтые, черные пятна. Сморгнешь - подпрыгивают. Кажется, у меня здорово выросла нижняя губа. С чего бы это. Подхожу к зеркалу. Губа - нормальная. Но глаза... Мутные, неживые. А подглазники - пепельные. Какой кошмар: уши - заячьи. Высокие, поросшие белым пушком, нежные, бледно-розовые внутри. Пробую на ощупь. Чепуха, никаких ушей. Зато - руки: толстые, словно накачанные водой шланги. Стенки подрагивают от пульса. Тум-тум-тум! Похоже, я деградирую. Да и не похоже. Деградирую. Деградировал. Давно уже стал замечать за собой странности. Приближается, предположим, трамвай, - и я ставлю себе нелепую задачу: успеть проскочить через рельсы перед самой пучеглазой мордой, а если не сделаю это, должно, как мне кажется, случиться что-то жуткое, едва ли не катастрофическое.
Подхожу к окну. Не может оставаться никаких сомнений: у меня - галюны. Глюки. Люди ползут по тротуару - маленькие, кукольные, уменьшенные в несколько раз, словно видимые в перевернутый бинокль. Телеграфный столб раздвинулся, стал широким и, черт бы его побрал, начал перемещаться вдоль тротуара. Все вокруг - плоское, весь наш двор. Автомобили, кусты, детская площадка, трансформаторная будка - все будто нарисовано на бумаге цветными карандашами. Хорошо, хоть сознаю невозможность подобного. Больно смотреть на свет - давит на глаза. Отворачиваюсь. Как огромны руки! Вытягиваю правую, осматриваю. Похожа на мост, ей не видно конца. Гляжу вверх. Лампочек на потолке вместо одной - три. Повисли треугольником. Опять заглядываю в зеркало. У меня - три глаза. Один - на переносице. Почему я так спокойно отношусь к этим иллюзорным обманам? О Боже! шкаф идет прямо на меня, треща деревом. У него широкие, скрипучие ступни. Влево и вправо, выныривая из моих полуботинок, маршируют маленькие игрушечные фигурки людей и зверюшек. Их вереницы растворяются в стенах. Такое впечатление, что отваливается голова. Ощупываю. На месте. А руки? Вот они, руки. Гигантские. Откуда этот фантастический реализм происходящего? Быстро, немедленно упороться, не то последствия могут оказаться поистине плачевными, кто их знает, какими именно - какими угодно плачевными. Вытряхиваю из наволочки смотанный в лохматый рулон бинт в рыжевато-серых, похожих на засохшие сгустки гноя разводах - выпавшее в кристаллы маковое молочко, собранное ночью на чужой делянке (узнают, что мы, - убьют), отрываю шмат в две ладони длиной, плетусь на кухню. Благодарение всем святым: здесь - никого. Сдергиваю с тетимусиной вешалки черпак, набрав в зеркальную ванночку воды, окунаю туда кусок бинта. Воспламеняю конфорку. Есть закипание! Шипящая пена - через край. Драгоценная пена. Уменьшаю огонь. Варево пузырится, вздувается виноградной гроздью, бурлит. На гладкие стенки поварешки опускается коричневатое напыление. Довольно. Выплескиваю панацею в чайную кружку, ополоснув половник, возвращаю его на крючок. Пока отвар остывает хоть немного промыть машину: двигаться из такой уже просто страшно. Удивительно, как это меня до сих пор не трухануло от грязи. Готово. В комнату. Не вписываюсь в дверной проем. Только бы не пролить лекарство. Лекарство против глюков. Лекарство против страха... Чашку - на тумбочку. Одна чашка, две, три. Карусель из чашек. Скорее. Наворачиваю на вытяжную иглу щипок ваты - метелка, фильтр. Набор. Три куба ярко-коричневой жидкости, четыре, пять. Восемь. Десять. Мой минимальный дозняк. Добираю остатки. Сухой свист всасываемого воздуха. Пузырьки в колбе. Двенадцать кубов. Хуже не будет. Нельзя хуже - некуда. Теперь еще одна задача - куда втереть опивуху. Трубы укрылись от насилия, им невмоготу. Руки - безнадега. Желтые, в синюшностях, испещренные многоточиями запекшейся крови. От надавливаний - тупая боль. На ногах - то же. Впрочем, есть одна, вот - еще. Но - тоненькие, еле голубеют, струясь извилисто, неуверенно. В такие хилые мне не попасть, если только Балда поможет. Штаны можно не опускать, в плоти еще не остыла боль после недавнего надругательства. Остается последняя точка, куда, я знаю, можно вколоть почти без промаха, там - толстый клубок вен, он часто выручает отчаявшихся, потерявших трубы, пока те не проявятся. Только я не верил, что когда-нибудь смогу всадить сталь в это место. Оно под языком, у самого корня. Туда, должно быть, очень больно. Зато надежно: войдет на ощупь, путеводитель - боль.
Распрочертовы виденья! Словно эпизоды глупой киноленты меняют друг друга. Ошеломительные баталии - морские и сухопутные. Гибнут корабли, окутанные выпуклыми клубами дыма. В кипящих пеной волнах барахтаются люди. Их звонко лупят по головам с подгребающих шлюпок. И все - на лодках и на воде - на одно лицо. И все подмигивают мне, гримасничают, ругаются, бросают в меня камнями. Огрызаться или нет? Перебьются. Они - иллюзорные. По стене бегут какие-то твари. Похожи на мышей. По другой стене тоже кто-то шныряет. Да это ангелы! Ангелочки. С ладошку. Розовые, голозадые, с крылышками. Упорхали. Во рту - горьковатый, жесткий привкус. Чужой голос внутри черепа. В левом ухе - музыка. Скрипки. Мычание. Знакомая мелодия.
Скорее, скорее - вмазаться. К зеркалу. Поднимаю язык. Вот он, зеленовато-синий, подернутый блестящей пленкой слюны, сгусток вен. Игла двоится, троится, становится плоской, словно лезвие кинжала. Найду ощупью... Хочешь жить - умей втереться.
Кажется, я проснулся. Пляж. Щека шершавая - в песке. Под рубашкой тяжелый пот. Солнце катится вниз, но еще жарко.
Пляж - мой новый дом, из угла в коммуне пришлось выметаться: был обыск. Кто-то, видно, стуканул о моих наклонностях. Пришли, рассказывала тетя Муся, мордовороты, толкнули дверь в мою комнату - и нашли бинт в наволочке. И теперь я для них небезынтересен.
Сезон кончился, сгинул, а запасы так и не сделаны.
У Балды есть еще с наперсток, но что потом - не знаю...Рядом шоколадно-лоснящиеся пляжники играют в волейбол. Тугие удары по мячу изматывают, давят на уши. Сажусь, обхватив колени. От испарины знобит. Тощенькие волны лижут берег, солнечная клякса режет глаза. От блестящей, чешуйчатой воды в мою сторону идет человек. О Господи! Это - я. Мой двойник, мой автопортрет. Подходит - тяжело, увязая в сыпучем песке, протягивает руку. Встаю. Никого. Тошнит, головокружение. Опять сажусь чтобы не свалиться от слабости. Какие-то обрывки фраз, слов. Без смысла. Голоса ломкие, резкие. Взлетевший в солнечно-голубое небо мяч гулко лопается и превращается в лохматого стервятника, зависшего в воздухе. Взмах крыльев - и птица тает в прозрачности. Постой, а играющие в мяч - кто они? Тот, жилистый, - это же мой отец, умерший много лет назад, а этот, в панаме, - какой-то известный политический воротила. Только кто? Как его фамилия? Не вспомнить. Почему эти люди вдруг тянутся в высоту, растут? Если я удивляюсь этому - значит, мое мировосприятие в норме? Они улыбаются мне с небес, шевелят губами. Какие они противные! Голоса. Зычные, по далекие, почти из космоса. И внутри меня - голоса. В носу, в горле. Нудящий звук. Самолет. Делает мертвую петлю, ложится на вираж. Превращается в железного человека, в Антея с раскинутыми в стороны руками. Ну его, пусть летит. Почему пляжники перестали лупить мяч? Они смотрят на меня. Неужели они угадывают мои мысли? А что, собственно, плохого я думаю? Они, кажется, что-то спрашивают. Пора свинчивать отсюда, пока не поздно. Они окружают меня! Бежать! бежать!
– скорее!!! Не могу подняться: тело не подчиняется командам мозга. Коричневые люди подступают ближе, на лицах у них - ярость. Бешеные лица. А это? Стеклянный гроб с покойником. Труп лежит, скрестив руки на животе, покорно смотрит в небо. Глаза открыты. Тело мое наливается металлом, каждое движение - боль. Раскрываю ладонь. На ней - белый порошок, он - спасение. Кидаю в рот, заглатываю. И тотчас отяжелевшее тело проваливается в песок. На поверхности - одна голова. А по песку ступают ноги - тяжело, звеняще. Бум-бум-бум! Не троньте меня, товарищи! Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете, я никакой не Лебедев, я - Цаплин, я Уткин, я - Канарейкин!
Вокруг - никого. Пляжники играют в мяч. На меня никто не обращает внимания, я сижу, как сидел, обхватив колени. Неподалеку вопит приемник. Песня. Про любовь. Объявили, что специально для меня, по заявке моей бывшей жены. Одумалась, стерва. Поздно. Да, песня о моей любви к этой мерзавке. Узнаю тогдашние свои чувства. Больше таких не будет. Как это все правильно отобразил поэт. Надо бы записать слова, чтоб не забыть. Эта песня будет моей самой любимой. Возьму сучок, нацарапаю текст на песке. Кончилась. Жаль. Зато врубилась радиостанция "Юность". Нет, "Шахматная школа". Специально для меня: зашифрованное сообщение из центра. Вам мат, резидент!
Бр-р-р-р - знобит. Ну и мура мерещится. Поднимаюсь, отряхиваю зад от песка. Пора к Балде, не то свихнусь от такого кино. Балда уже ждет. Только ведь он никакой но Балда, не Генка, он - Петька. А я - Борька. Точно, Борька. А Петька ждет меня, развалясь в мягком кресле голубой лакированной машины. Сейчас я сяду на красный мотоцикл - и быстрым вихрем помчусь к нему. На мне - генеральская форма. Штаны с лампасами. А вот и мотоцикл. Ярко-красный, в сверкающем никеле. Генеральский. Оседлываю. Зажигание, старт, раскатистый взрыв, плотный дымовой выброс, - и вместе с мотоциклом я проваливаюсь в пропасть. Несемся по черному тоннелю, выныриваем на ослепительно-белую, слюдянистую автостраду. Мотоцикл выскакивает из-под меня, пробуксовывая, взрывает дорожное покрытие, надрывается от визга и грохота, но не убегает. Однако стоит подойти к нему - откатывается вперед. Бреду следом. Он - мой поводырь. А я - словно сомнамбула. Вторгаемся на территорию какого-то завода. Вокруг - кирпичный забор с частыми нитками. колючей проволоки. Черт побери, да это космодром! Звездолет, похожий на храм. Вместо креста - антенна. На этой ракете я полечу в космос, вторгнусь в Мировую Гармонию сольюсь с ней. А вот и Балда с какими-то людьми. В одеждах космонавтов. Мне нужен такой же костюм.
...Сижу на скамейке перед школой. Темнеет. А все же это любопытно происходящее со мной. Даже досадно, что галюны прекратились, ведь мне было легко, свободно, я жил в каком-то другом, оригинальном пространстве. Жить бы в нем вечно. Никак не могу вспомнить - когда очутился на скамье возле школы. Школа. Школа. Школа. Ш-к-о-л-а. Эврика! Медпункт! В нем - детские капли от насморка, они - на эфедрине, а эфедрин - это джеф! Это - спасение! Скорее к Балде: ширнугься для храбрости и крепости в коленях - и грохнуть школьный медпункт.
Страшно? Страшно. Но только лучше десять раз быть трусом, чем один раз трупом. Человек я пропащий, мне главное - шмыгнуться, остальное полуглавное. А мораль? Мораль и антимораль - штуки сомнительные. Следовало бы, правда, осквернить чужую школу, но где там, в чужой, медпункт - кто знает. А в нашей отыщем и с выколотыми глазами. Какая к черту мораль - я готов на все! Помню, когда однажды вмазался калипсолом - отечественным прообразом ЛСД, под дозой - вот так же - способен был на любые подвиги.
В школу влезли через тесное окно флигелька, где раньше жила уборщица. Все ждала квартиру, да так и умерлa среди развешенных для просушки половых тряпок. Ее увезли в крематории, а во флигеле завхоз устроил кладовку. И по сей день здесь - кладовка.
Погремев ведрами и фанерой, пробираемся к двери. Щелчок накладного замка - и мы в школьном коридоре. Первый этаж, владения первоклашек. Линолеумные квадраты на полу, смутно проступающие во мраке; в конце коридора - скупой свет от окна. По стенам силуэтно угадываются стенды с агитационной мазней. Знакомый запах.
По парадной лестнице - на второй этаж. Чиркаю спичкой, чтобы увидеть перила. Дальше - держась за них, ощупью, в полной темноте. Руки влажные. Это от нервов. Перила - липнут. Какой-то юный садист однажды всадил в эти перила бритвенное лезвие, - и съезжавший шалопай распорол ягодицы.
В мутно-сером свете, сочащемся со двора, - дверь со стеклянной табличкой "Медпункт". Сигнализации здесь, понятно, нет. Но есть ли капли от насморка?
Фомку - в атаку. Балда наваливается на рычаг, отжимает дверь. Хруст. Ударяю ногой. Впустую. Отхожу на несколько шагов, тараню плечом. Еще один разбег. Высадив дверь, сшибаю стул внутри медпункта.