Худей! (др. перевод)
Шрифт:
Безумие, конечно… и все-таки он ощутил такую бешеную потребность узнать, почему так крепко сжаты ее губы. Почему, несмотря на тусклое освещение и лучшую косметику, какую можно купить за деньги, круги у нее под глазами хоть и бесцветные, но все же проступают, как и его собственные? Почему рука, которая сейчас теребила ворот ее платья от Диора, слегка дрожит?
Вилли и Леда Россингтон разглядывали друг друга секунд пятнадцать в полном молчании, а потом одновременно заговорили.
— Леда, а Гари…
— Гари здесь нет, Вилли. Он…
Леда замолчала, но Халлек жестом предложил ей продолжить.
— Его вызвали в Миннесоту. У него серьезно заболела сестра.
— Интересно, — заметил Халлек. — У Гари нет никаких сестер.
Жена
— Сестра, я сказала? Это и для меня оказалось печальной новостью. Я имела в виду его брата…
— Леда, Гари был единственным ребенком в семье, — мягко сказал Халлек. — Мы как-то за выпивкой перебрали всех ваших родственников. Должно быть… года четыре назад. Хастур сгорел вскоре после той пьянки. На его месте теперь магазин «Король в черном». Моя дочь покупает там себе джинсы.
Он не знал, почему говорит все это, но смутно чувствовал, что это может успокоить ее. Вдруг в свете холодного и тусклого фигурного фонаря он заметил яркую дорожку от слезы, побежавшей из уголка правого глаза к уголку рта. Арка под ее левым глазом начала поблескивать. Пока он смотрел, а его слова непринужденно текли, заплетаясь друг за друга… но наконец, он пришел в замешательство и замолчал, дважды моргнул. Слезы побежали по ее левой щеке.
— Уходи, — попросила она. — Просто уходи, Вилли, хорошо? Не задавай вопросов. Я не хочу отвечать.
Халлек посмотрел на нее и увидел в ее глазах некую неумолимость. Она не собиралась говорить, где Гари. Импульсивно, без определенного намеренья поразить ее и воспользоваться этим, Вилли потянул вниз молнию куртки, распахнул ее и услышал ее удивленный вздох.
— Посмотри на меня, Леда. Я потерял семьдесят фунтов. Слышишь? Семьдесят фунтов!
— Это не имеет ко мне ни малейшего отношения! — выкрикнула она низким, охрипшим голосом. Ее лицо приобрело болезненный, глиноподобный оттенок. На нем проступили следы косметики, как пятна на щеках клоуна. Ее губы обнажили безупречные зубы в ужасном оскале.
— Не имеет, но я должен поговорить с Гари, — настаивал Халлек. Он поднялся на первую ступеньку крыльца, все еще держа куртку распахнутой. «Я это сделаю, — подумал он. — Я не был уверен раньше, но теперь не сомневаюсь». — Пожалуйста, скажи мне, где он, Леда. Он здесь?
Ее ответ был вопросом, и на мгновение Вилли задохнулся. Он нащупал перила крыльца окаменевшей рукой.
— Это были цыгане, Вилли?
Наконец, Халлек вздохнул. Он почувствовал, как воздух с мягким шуршанием втягивается в его легкие.
— Где он, Леда?
— Сначала ответь. Это были цыгане?
Теперь, когда действительно он получил шанс сказать об этом вслух, он обнаружил, что необходимо усилие, чтобы произнести приговор. Сглотнув, он с трудом кивнул.
— Да. Думаю, что так. Проклятие. Что-то вроде проклятия, — он остановился. — Нет, не «что-то вроде». Я думаю, что на меня наложили проклятие.
Он ожидал, что она зальется насмешливым смехом — так часто рисовалась реакция слушателей на его откровение в снах. Но она лишь опустила плечи и склонила голову, рисуя живописную картину скорби. Несмотря на свой ужас, Халлек ощутил такую едкую, болезненную симпатию-сожаление к ней. Он поднялся на вторую, третью ступеньки крыльца, мягко коснулся ее руки… и был поражен ослепляющей ненавистью, исказившей ее лицо, когда она подняла голову. Он отшатнулся, моргая, и был вынужден ухватиться за перила, чтобы не покатиться вниз со ступенек. Выражение ее лица оказалось точным отражением его чувства к Хейди прошлой ночью. Но по отношению к нему… он нашел это необъяснимым и пугающим.
— Это твоя вина! — зашипела она на него. — Целиком твоя вина! Зачем тебе понадобилось сбивать ту цыганскую п…у?
Вилли смотрел на Леду и не мог вымолвить ни слова. «П…у? Неужели
я услышал, что Леда Россингтон сказала „п…а“? Кто бы мог подумать, что она может такое произнести?» А второй мыслью Вилли было: «Все не так, как ты думаешь, Леда. Не моя вина… во всем виновата Хейди… А она себя великолепно чувствует, вся в розовом и голубом.»Тут лицо Леды изменилось. Она посмотрела на Халлека с вежливо-безучастным выражением.
— Заходи, — сказала она.
Леда принесла ему мартини, который он попросил, в огромном бокале — две оливки и две крошечные луковички были нанизаны на коктейльную палочку, сделанную в форме крошечного позолоченного меча. А может, и целиком из золота? Мартини оказался очень крепким, но против этого Халлек не возражал… хотя по опыту трех последних недель знал, что окажется в заднице, если станет слишком налегать. Его способность много выпить таяла вместе с его весом.
Все же для начала он сделал большой глоток и благодарно закатил глаза, когда напиток разлил тепло по желудку. «Джин. Чудный, высококалорийный джин», — подумал он.
— Гари действительно в Миннесоте, — глухо заговорила Леда, опускаясь в кресло. В руках у нее тоже был бокал с еще большей порцией. — Только он не родственников навещает. Он в клинике Майо.
— В клинике?
— Он решил, что у него рак, — продолжала она.
— Майкл Хьюстон не смог определить, какого рода это заболевание, как и городской дерматолог, но он все еще убежден, что это рак. Сперва он вообразил, что это лишай, решил, что я заразила его лишаем.
Вилли, смутившись, опустил глаза, но на самом деле в этом не было необходимости. Леда глядела поверх его головы, словно рассказывала свою историю стене. То и дело она отпивала мелкими глотками жидкость из своего бокала. Уровень жидкости медленно, но неуклонно понижался.
— Я засмеялась, когда он в первый раз сказал это вслух. Рассмеялась и сказала: «Гари, если ты думаешь, что это лишай, тогда ты знаешь о венерических заболеваниях еще меньше, чем о термодинамике». Мне не следовало бы смеяться, но это был способ… способ снять напряжение, что ли. Напряжение и беспокойство. Нет, не беспокойство. Ужас… Майкл Хьюстон дал ему кремы, которые не подействовали; дерматолог дал ему кремы, которые тоже не подействовали; потом они стали его колоть, но тоже без результата. Именно я вспомнила старого цыгана с полусгнившим носом, как он вышел из толпы на «блошином рынке» в Рэйнтри на выходных после слушанья твоего дела, Вилли. Цыган вышел из толпы и прикоснулся к нему… прикоснулся к Гари. Он коснулся его лица и сказал что-то. Я спросила Гари тогда, спрашивала и позже, после того как он заболел, но он не хотел мне говорить. Просто тряс головой.
Вилли сделал второй глоток, когда Леда поставила свой бокал на столик рядом со своим креслом.
— Кожный рак, — сказала она. — Гари убежден в этом, потому что рак кожи может быть вылечен в девяноста случаях из ста. Я знаю, как он думает… Было бы забавно, если бы я этого не знала после двадцати пяти лет совместной жизни, наблюдая, как он сидит на судейском месте и ведет дела о недвижимости, пьет, гоняется за чужими женами и ведет… О, дерьмо, я вот сижу и думаю, что сказала бы на его похоронах, если бы кто-нибудь впрыснул мне дозу пентотала за час до службы. Мне кажется, это звучало бы так: «Он скупил массу земли в Коннектикуте, где сейчас расположились торговые центры, сорвал массу одежды с чужих жен, выпил море спиртного и оставил меня богатой вдовой. Я прожила с ним лучшие годы своей жизни, имела больше соболиных шуб, чем оргазмов, поэтому давайте выберемся отсюда и закатим в какой-нибудь придорожный кабак, будем плясать, а потом так напьемся, чтобы мой бл…й подбородок задирался над моими бл…и ушами три раза: дважды в Мехико-сити и один раз в Германии. Тогда кто-нибудь сорвет мое бл…е бра. Е…ь все это!» Зачем я все это говорю? Единственное, что понимают такие люди, это, как вести дела в суде и делать ставки на футбольных матчах.