Чтение онлайн

Его книга будет не только пародией на рыцарские романы, но и прощанием с героическим прошлым Испании, столь милым его сердцу. Она станет также смелым экспериментом с непредвиденными последствиями. Рыцарский идеал он наложит, как матрицу, на современную испанскую действительность. Его герой, воплощающий рыцарскую эпоху, будет странствовать по пространству плутовского романа, где возвышенное встретится с низменным, а небесное с земным.

Но герой романа отправится путешествовать и совершать подвиги не один. Рядом с его тощей клячей будет трястись на своем ослике упитанный оруженосец, человек из народа, воплощение здорового народного духа. Рыцарь и его оруженосец будут так идеально дополнять друг друга, что как бы составят единое

целое. Этот прием позволит передать чувства и мысли героя путем естественного диалога, в котором один персонаж будет пародировать речь другого, обнажая замысел автора. Двойной образ придаст всему роману непринужденную естественность.

Сервантес стал обдумывать детали будущей книги.

Представил себе бедного немолодого идальго дона Алонсо Кихану, начитавшегося рыцарских романов и на этой почве свихнувшегося. Вообразив себя странствующим рыцарем, он отправляется на поиски приключений, дабы искоренять всякого рода неправду и в борении со всевозможными опасностями стяжать себе бессмертное имя и почет.

Свою старую клячу он переименовывает в Росинанта — так звали когда-то коня самого Сервантеса, себя называет Дон Кихотом Ламанчским, деревенскую прачку с большими ступнями и выдающейся бородавкой объявляет своей прекрасной дамой Дульсинеей Тобосской, в оруженосцы берет мужика Санчо Пансу и отправляется на поиски приключений.

Сердце костлявого и взбалмошного рыцаря будет пылать любовью к человечеству. Он, впитавший в себя гуманистические идеалы, всеми силами попытается претворить их в жизнь, что обернется для него всевозможными бедами. Читатель должен чувствовать, что этот благородный безумец обладает великой душой, что его безумие неотделимо от его мудрости. У Дон Кихота благородная цель — преобразовать мир личным примером. Он будет жить в мире иллюзий. Чтобы видеть то, что существует, не надо никаких усилий. Но чтобы видеть то, что не существует в реальной жизни, нужно усилие души. Без него все иллюзорное исчезнет, а жизнь без иллюзий это жалкое прозябание.

Незаметно наступил вечер. В комнате стало темно. Он зажег свечу, взял чистый лист бумаги и начал быстро писать:

В некоем селе Ламанчи, имени которого мне не хочется упоминать, не очень давно жил идальго из числа тех, что имеют родовое копье, древний щит, тощую клячу и борзую собаку…

Сервантес, конечно, и не подозревал, что для его персонажа рамки книги окажутся настолько тесными, что он легким ветерком пойдет гулять по всей мировой культуре, перекочует в искусство, в философию, в поэзию и даже в фольклор.

В первой части романа много жестокости, типичной для Испании того времени, когда гордыня и надменность ценились гораздо выше, чем милосердие и доброта, а на городских площадях под восторженный рев толпы сжигали людей. Современники Сервантеса от души смеялись над жестокими сценами в первой части романа. Но пройдет время, и эти сцены начнут понимать по-иному. Героя, воспринимавшегося как шут, станут почитать как святого, ибо читатели наконец поймут, что девиз Дон Кихота — это милосердие, знамя его — красота, а весь он — пример возвышенной и бескорыстной доблести.

Но это будет потом, а пока Мигель продолжает лихорадочно писать. Наконец-то сметены все препоны, мешавшие роднику его вдохновения вырваться на свободу. Весь его жизненный опыт, все, что он узнал и пережил, воплотилось вдруг в череде образов, окруживших его пестрым роем. Его герой воплотил в себе черты и его самого, и дона Хуана Австрийского — блистательно-сумасбродного рыцаря, так и не дотянувшегося до короны, и угасающего в Эскориале монарха-затворника, одержимого величественными иллюзиями. И других удивительных людей, растворившихся в его герое и оставшихся невидимыми для читателя. Его книга будет иметь столько подтекстов, что их хватило бы и на десять романов. Ну, а что касается лицевой стороны, так это просто веселая пародия на рыцарские

романы. Кто распознает в его идальго мятущийся дух Испании, ищущий добро и справедливость в прошлом, раз этого нет в настоящем? Текст его романа неотделим от смысла, как сирень от запаха. А когда читатель это поймет и поймет ли вообще — не столь уж существенно.

Слух о том, что воин-ветеран пишет ужасно смешной рыцарский роман, распространился по всей тюрьме, и впервые Сервантес узнал, что такое подлинная слава. Все обитатели «дома скорби» стали вдруг относиться к нему с необычайной почтительностью. Первую весть о том, что однорукий господин на верхнем этаже пишет очень забавную книгу, разнес Сальвадоре, испытывавший к Сервантесу истинное почтение и часто его навещавший.

— Что ваша милость пишет? — спросил он однажды.

— Забавный рыцарский роман.

— Прочтите хоть страничку.

Сервантес не заставил себя упрашивать. Он прочел Сальвадоре сцену о невиданном сражении с ветряными мельницами. Тот слушал, затаив дыхание, а когда Сервантес закончил читать, захохотал, хлопая себя ладонями по ляжкам.

— Ваша милость, а можно я приведу товарищей послушать про вашего рыцаря? — спросил он с несвойственной этому человеку робостью.

Сервантес пожал плечами. Почему нет?

— Ну, конечно.

И они приходили целыми группами. И слушали, раскрыв рты, полностью отдаваясь редкому удовольствию. Тюрьма, решетки на окнах, спертая вонь в бараках. Впереди еще долгие годы неволи. Жизнь однообразная, как капли осеннего дождя. И вдруг пожилой искалеченный идальго своим удивительным талантом дает им возможность повеселиться, отвлечься от тяжелых дум и мрачных снов.

Но ему необходимо кое-что проверить. Он устраивает особое чтение — для избранных. Только самые знаменитые висельники, воры и убийцы приглашены на это торжество.

Все они почли за честь его приглашение.

Комната заполнена до отказа. Какой-то странный отблеск радостного детского ожидания отражался на этих грубых лицах, обычно мрачных и угрюмых, в этих глазах, сверкавших иногда так грозно. Стоял шум, гам. Сервантес поднял руку. Наступила мертвая тишина. Он начал читать. Это был рассказ о том, как Дон Кихот даровал свободу несчастным, которых насильно вели туда, куда им совсем не хотелось идти. В своих странствиях Дон Кихот и Санчо Панса повстречали двенадцать приговоренных к галерам преступников. Их, скованных одной длинной цепью, стражники вели к гавани. Дон Кихот решил их освободить;

…Ибо мой рыцарский долг повелевает мне бороться с насилием и защищать беззащитных. И вправду ли виновны вы, милые братья? Одного, быть может, сгубила пытка, другого нужда или отсутствие надежной защиты, третьего и всех остальных — несправедливый приговор суда.

Дон Кихот с изысканной вежливостью предложил начальнику конвоя отпустить несчастных на волю. Тот, разумеется, отказался, и тогда Дон Кихот поверг его на землю ударом копья. Это стало сигналом к мятежу. Узники одолели стражу и стали свободными людьми. Среди слушателей прошел гул одобрения.

— Рассказ еще не окончен, — сказал Сервантес и прочитал заключительную часть.

Слушатели узнали, что освобожденные каторжане отнюдь не поблагодарили своего спасителя. Они забросали Дон Кихота камнями и избили медным тазиком, который он называл своим золотым шлемом. Осмеяв Рыцаря печального образа и осыпав оскорблениями, они разбежались, сорвав с него и с Санчо плащи.

Осел, Росинант, Санчо и его господин остались наконец вчетвером. Осел стоял, повесив голову, в глубоком раздумье и время от времени встряхивал ушами, как если бы ему казалось, что все еще продолжается каменный дождь. Росинант, поверженный камнями на землю, лежал врастяжку возле своего хозяина. Санчо стоял в одном камзоле, дрожа от страха перед полицией. Дон Кихот же был едва жив от огорчения, что те, кому он отважно помог, так дурно с ним поступили.