Хозяйка розария
Шрифт:
— Я живу очень экономно, — сказала Хелин, — и поэтому могу себе позволить время от времени доставлять тебе маленькие радости.
Беатрис села в новое кресло и вытянула уставшие ноги.
— Ты не доставляешь мне этим никакой радости, Хелин. Ты мне досаждаешь. Ты силой вторгаешься в мою жизнь. Ты пытаешься навязать мне свой вкус. Ты не желаешь понять, что мы — два разных человека.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — мягко произнесла Хелин.
— А я хочу просто жить своей жизнью, — устало ответила Беатрис.
В конце марта Фредерик спросил Беатрис, не хочет
— Вы хотите пожениться? — спросила она наконец.
— Да, мы поженимся и будем жить в Кембридже.
— Я не приеду на эту свадьбу, — сказала Хелин. Лицо ее окаменело.
— Собственно, я и не собиралась тебя приглашать, — отрезала Беатрис.
На следующее утро Хелин собрала чемодан и на такси уехала на вокзал. Весь последний вечер она не проронила ни слова, а утром ушла, не попрощавшись. Она была невероятно обижена, и Беатрис от души надеялась, что теперь-то Хелин наконец оставит ее в покое.
Фредерик был поражен, узнав об этом. Он много слышал о Хелин от Беатрис, но до последнего времени не понимал, что связывает этих двух женщин и каковы их истинные отношения.
— Мне кажется, что это я вас наконец разлучил, — виновато сказал он.
— Ты не мог нас разлучить, потому что мы никогда не были вместе.
Они с Фредериком поженились в июне. Хелин не давала о себе знать, но Беатрис послала ей открытку, в которой сообщила свой новый адрес. В ответ от Хелин пришло холодное письменное поздравление. Мэй, приехавшая на свадьбу и с гордостью демонстрировавшая своего ребенка, сказала, что Хелин совершенно отгородилась от всех.
— Она полностью замкнулась в себе. Я иногда захожу к ней, но ее это кажется совсем не радует. Господи, она же еще совсем молодая женщина! Но живет, как старая вдова.
— Ничего, думаю, она скоро опомнится, — коротко сказала Беатрис.
Свою работу в Лондоне Фредерик завершил в конце августа, и в начале сентября они переехали в Кембридж. Маленький домик и профессура колледжа встретили их тепло и приветливо. Беатрис устроилась на работу в библиотеку колледжа Святой Троицы. Друзья-профессора приглашали их на вечеринки, а они отвечали им тем же. Это был замкнутый, маленький, дружелюбный мирок, жизнь в котором текла спокойно и размеренно. Если и были в колледже какие-то интриги, они не касались Беатрис. Она видела, как постепенно становилась частью этого спокойного и созерцательного существования. Она всем своим существом впитывала тепло Фредерика и чувствовала, что понемногу начинает отдавать его мужу. Старые душевные раны начали затягиваться.
Летом 1956 года Беатрис поехала на Гернси, чтобы продать родительский дом.
Это решение созрело у нее в первой половине года. Теперь она жила в Кембридже, а Гернси принадлежал прошлому, которое все больше и больше подергивалось туманом забвения.
Фредерик пару раз пытался уговорить ее съездить туда, провести летний отпуск в теплом климате и встретиться со старыми друзьями.— Если хочешь, я поеду с тобой, если нет, то можешь ехать одна.
Но она каждый раз отказывалась, и однажды Фредерик сказал:
— У меня такое чувство, что ты вообще не хочешь ехать на родину.
Они сидели в маленьком кафе в центре Кембриджа и пили вино. Разговор то и дело прерывался приветствиями проходивших мимо студентов и преподавателей. В этой атмосфере Беатрис чувствовала себя уверенно и надежно. Спокойное, умное лицо Фредерика будило в ней теплое чувство.
Любовь? Она не могла бы с уверенностью сказать, что любит его, но это чувство очень напоминало любовь.
— Думаю, что я и в самом деле никогда туда не поеду, — сказала она в ответ на его замечание. — Я так рада, что смогла забыть многое из того, что там со мной происходило. Мне не хотелось бы заново бередить старые раны.
— Ты считаешь правильным, что Хелин Фельдман будет до конца своих дней жить в твоем доме? — осторожно поинтересовался Фредерик. — Я хочу сказать, что ты сможешь выручить немало денег, если продашь дом или будешь его сдавать. Я бы не сказал, что мне это особенно нужно, — торопливо добавил он, — мы ни в чем не нуждаемся. Но подумай, хочешь ли ты, чтобы тебя и дальше использовали.
Беатрис приняла решение в течение секунды.
— Я хочу продать дом, — сказала она, — да, я хочу его продать.
— Тогда надо это сделать, — сказал Фредерик.
Все следующие месяцы Беатрис думала не о своем решении — оно было принято окончательно, а о том, что делать с Хелин, как лучше всего сообщить ей об этом. Конечно, лучше всего было бы нанять маклера и спрятать голову в песок, уклонившись от неприятных контактов. Но Фредерик сказал, что так делать нельзя.
— Во-первых, это будет нечестно в отношении Хелин, — сказал он, — а во-вторых, это и не в твоих интересах. Надо подумать о мебели, о памятных вещах, обо всем, что тебе принадлежит, чтобы потом не жалеть, что все это попало в чужие руки.
— Это значит, — ответила ему Беатрис, — что мне надо ехать на Гернси.
— Думаю, что так и надо поступить, — поддержал ее Фредерик. — Мне поехать с тобой?
Немного подумав, Беатрис отрицательно покачала головой.
— Нет, это я должна сделать сама.
В самый последний момент, перед тем как сесть в Портсмуте на пароход, она дала Хелин телеграмму, в которой извещала о своем приезде. Она понимала, что Хелин сильно встревожится, но не хотела звонить и что-то невнятно бормотать по телефону, объясняя ситуацию. Это надо сделать лично, глядя Хелин в глаза.
Ясным июньским вечером Беатрис сошла с парохода в Сент-Питер-Порте. Было тихо и тепло. С моря тянуло легким ветерком, пахнувшим морской водой и летом. Дома на холме были еще освещены заходящим солнцем. Чайки с пронзительными криками взлетали со стен гавани в синее небо. Беатрис ощутила странное, тянущее чувство, стеснившее ей грудь. Она давно не испытывала его, но чувство это было ей до боли знакомо.