Холодный огонь
Шрифт:
— Речник Фрисс! Ты эту неделю где будешь — тут или в степи? Зову тебя за Листовиками!
— Потом, Диснар, — покачал головой Речник. — Сейчас в степи дел полно. Вернусь на следующей… Буду готовиться.
— Возвращайся! — кивнул житель. — Я пробовал нашу кислуху вчера — хорошая. Возьмёшь у меня бочонок. Ты мою ещё не пробовал.
— Спасибо, Диснар, — мирно ответил Речник, покосившись на Алсага — кот дёрнулся всем телом и накрыл голову лапами. — Это будет кстати.
Ты не видел, кто вчера подпоил Алсага? Ему теперь худо… …Последняя туча пролилась мелким тёплым дождём, ни одна молния не озарила небо — грозовое лето подходило к концу, солнце начинало остывать. Листья уже выгорели, корни — налились соком. Пух Акканы полетел над желтеющей степью, в Высокой Траве золотились цветки Мелна — в Нэйне этот месяц был последним для сбора лепестков,
Фрисс проводил её взглядом. Корабль проседал до земли от тяжести луковиц, насыпанных на палубу. Они были так велики, что бессмысленно было собирать их в кули — даже одну из них не каждый человек мог поднять, а куль не подняли бы и четверо. И сейчас поблизости выкапывали ещё одно растение Хелтори, подрубая толстые корни, и пересчитывали луковицы — крупные, с человечью голову. Алсаг по мере сил пытался помочь — тянул растение на себя за увядшие листья и бил лапой по корням. Земля попала ему в нос, и он фыркал и чихал, но из ямы не уходил. Фрисс подошёл и потянул за листья вместе с жителем и котом. Хелтори поддался, последние корни оборвались, и жители стали разделять сросшиеся луковицы и раскладывать их на рассыпанной траве.
Когда корабль вернётся, будет чем нагрузить его…
— В этом году Мацинген очень щедр, — сказал Сьютар Скенес, окидывая взглядом поредевшие травяные заросли. В них пестрели ленты, оставленные Друзьями Трав и белели высохшие листья Хелтори. Усталые жители забирались под навес и раскладывали припасы. До вечера им предстояло выкопать немало луковиц, а сейчас было время отдыха.
— И Мацинген, и Река-Праматерь к нам щедры, — сказал Сьютар, отряхивая руки от земли. — Мы доживём до зимы, и мы переживём её. И даже Король Астанен, если прилетит к нам, получит достойное угощение. Но я в затруднении, Речник Фрисс. Мы пожарим Листовиков и приготовим к ним вирчу — но какую вирчу приготовить, белую, зелёную или, может, красную?
— Все три, Сьютар. У нас есть все травы, и ни к чему выбирать, — усмехнулся Речник. — Держи под рукой пару свежих луковиц — чародей Силитнэн обещал прилететь, его летучая мышь любит Хелтори.
— Мы всех встретим достойно, и всех угостим, — кивнул жрец. — Даже если он прилетит на драконе. Но… ты не пошутил, когда сказал, что Речница Сигюн…
— Сигюн и Ингвар будут печь Листовиков. Они прилетят раньше меня, просто освободи для них земляные печи, — ответил Речник. — И не помогай, пока не попросят. …Ветер стих. Звёзды ярко горели на чёрном небе, их отражения мерцали в медленно струящейся воде, и по ним неспешно плыли игрушечные плотики с догорающими огоньками и лодочки из лепестков Мекесни. Сон сморил ещё не всех — на дальнем краю участка, за Дубом, слышны были голоса и смех, кто-то затянул песню. На соломенном настиле дремал, раскинув лапы и крылья, Белый Дракон — только один, второй, как подумалось Фриссу, улетел в степи и забрал с собой магов. Над обрывом время от времени вставало многоцветное зарево — маг Силитнэн ещё днём обещал показать Симе, Хельгу и Сит, как творить магические сияния, и ночь для этого подходила как нельзя лучше. Кесса уже дремала, положив руку на мохнатый бок Алсага, и улыбалась во сне. Фрисс помедлил на пороге и вышел в ночь, оставив в пещере новенькую перевязь с мечами — подарок Речника Фларна, оставив плащ и броню. Настил из сухой травы еле слышно шелестел под ногами.
Речник сел на край неразобранного помоста, ещё теплого, нагретого солнцем за день, и устремил взгляд на чёрную воду. Ему хотелось петь и смеяться, и он задумчиво усмехался, глядя в темноту, на дрожащие огоньки. Ещё девять дней оставалось до осени, зима казалась бесконечно далёкой — и уже стёрлись из памяти дни войны, отступили в область легенд и смутных преданий. В этом году горе и радость сменяли друг друга стремительно, как знойные дни и грозовые ночи. Фрисс вспоминал прошедший день, праздник, благословения Сьютара Скенеса и хвалебные песни Хельга и Конена, перья и лепестки Мелна в волосах Кессы, вкус кислухи, настоянной на яртисе — ну и выдумал же Речник Найгис! — и сытный запах из земляных печей, и потасовку на краю помоста, и купание Алсага, и гонки на драконах над обрывом, и красивейшие радужные сполохи на полнеба — подарок Силитнэна и Канфена… Только одного гостя не хватало в Фейре, но Речник не сильно горевал — дел
у Гедимина было много, и живая, и мёртвая станции требовали присмотра, и некогда было сармату бродить по участкам. И так ему сильно помешали, втянув его в войну Реки и Нэйна… Фрисс подумал, что непременно спустится с Кессой вниз по течению и покажет ей окраины Старого Города — уродливую траву, величественные, но безжизненные башни и громаду станции, хитро скрытую за руинами. Он вспомнил Халана, в глазах которого до сих пор мерцали огни подстанции, вспомнил Канфена, задумчивого, но радостного, и Астанена, погружённого в заботы, но всё же расправившего плечи.— Будь спокоен, Речник Фриссгейн, — сказал правитель, встретившись взглядом с Речником на исходе пира, когда все благословения уже прозвучали, а песни стали негромкими и протяжными. — Река жива, и в этом твоя заслуга. Река стала сильнее — и это тоже сделал ты. Может, я не лучший из королей, и боги ко мне редко благосклонны, но я не позволю погибнуть ни Реке, ни её жителям. И я рад, что ты, Фриссгейн, защищаешь Реку вместе со мной… Речник покачал головой и усмехнулся. В этом году он не заслужил похвалы — но не заслужил и порицания. Это Кесса, как истинная Чёрная Речница, рассеяла мрак и принесла спасение, это сарматы нанесли смертельный удар врагу, это древние боги восстановили порядок — но от Фрисса им всем было очень мало проку. Зато он запасся на зиму пряностями и овощами, и если повезёт, то не останется и без зерна.
Четверо живых существ сейчас в его пещере, и никто из них не должен голодать… Чей-то задумчивый взгляд скользнул по нему, и поблизости еле слышно зашкворчало и забулькало. Речник вскочил, повернулся к отвесной стене обрыва и встретился взглядом с Гедимином. Вокруг Древнего Сармата медленно гас неровный зеленоватый свет, впитываясь в камень.
— Уран и торий! — сармат огляделся по сторонам и неуверенно шагнул вперёд. — Это местность под названием Фейр? Еле выбрался, знорк. Надеюсь, никаких обычаев я не нарушил и никому не помешал…
— Как ты из-под земли нашёл меня?! — тихо свистнул Речник. — Вы, сарматы, действительно всесильны… Я уже не надеялся увидеть тебя, Гедимин. Всё ли в порядке со станцией? Он обнял сармата, крепко прижимаясь к чёрной броне. Резкий запах меи без слов говорил о том, откуда выбрался Гедимин совсем недавно.
— Всё лучше, чем можно было предположить, знорк, — сармат очень осторожно коснулся плеча Речника. — Последний запуск в этом году, все десять вышли на плановую мощность. Хранитель за ними бдит, я давно не видел настолько отлаженной техники, а ведь пятьдесят веков… Ладно, неважно. Твой альнкит в полном порядке.
— Ты со «Скорпиона» сейчас, да? — спросил Фрисс, неохотно отпуская сармата и судорожно вспоминая, куда поставил нетронутую тарелку с икемену… или хотя бы горшок с остатками вирчи. Гедимин огляделся и присел на каменную глыбу под обрывом — помост не показался ему надёжным.
— Только вышел из подвалов. Туда солнце не проникает, поэтому работаем и днём, и ночью. Такое ощущение, что Хельдис не знал, где хранилище, и что туда вывозят. Там, внизу — огромная радиоактивная помойка. Спасибо Гвеннону, отговорил затапливать без проверки, не то всё это плыло бы по вашей Реке…
— Не будь тебя рядом, Гвеннон спустил бы всё в Реку с великой радостью, — прошептал Речник, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Скоро Река проложит путь по развалинам, и будет он безопасным. Скажи, Гедимин… то, что обожгло Реку в этом году, этот гнилой яд, вы тоже…
— Есть большие сомнения, Фриссгейн, — сармат склонил голову. — По правде говоря, никто из нас не знает, за что браться. Данные уже отправлены в Ураниум, но, насколько я помню, там ни с чем подобным не сталкивались. Наши приборы не видят ничего необычного в образцах, а оно там есть — и сквозь наши фильтры проходит неизменным. Даже мея оказалась бесполезна. Мы можем только накрыть весь восток защитным куполом. Я подозреваю, это будет долгое и очень познавательное дело… но совершенно безрезультатное. Речник тихо вздохнул.
— Орин полон всякой дряни, которую даже приборы не видят, — грустно сказал он. — А годных вещей в нём мало. Подожди немного, Гедимин, я принесу тебе хорошей еды. Попробуй! Здесь нет никакого ирренция. Нетронутый кусок икемену нашёлся на самом дне земляной печи, несколько ложек красной вирчи — в горшке, задвинутом в угол летней спальни. На принесённое сармат посмотрел, как на образцы с берегов Дзельты, и Фриссу оставалось только с надеждой следить за «усами» анализатора, прикоснувшимися к еде.