Холодная кровь
Шрифт:
У раскрытых ворот по нынешнему случаю уже встречали служители — седобородые старцы в душегреях с длинными полами, подвязанными поясами яркими с обережной вышивкой. Хотя были тут и жрецы моложе, но у тех была иная задача — огонь поддерживать в стенах святилища да травы пахучие жечь, прогоняя темную силу, что в этот день просочиться могла да украсть счастье — о последнем думать не приходилось. Карутай был уже здесь вместе с женой. Ведица, держа спину ровно, встретила прибывших мужчин, подала Анараду чару распить с рук своих — отвар, что приготовлен был заранее. Княгиня Велица оказалась — в чем Анарад уже успел убедиться — добродушной и стойкой одновременно, видно по взгляду ласковому и теплому, что выбор князя одобряла всецело. И почему не одна из дочерей его не унаследовали такого гибкого нрава?
Ритуал
Вместе с Вротиславом и Дияном он встал перед крыльцом, ожидая, когда княгиня выведет дочь. Признать, ожидание привело в еще большее нетерпение, хоть Анарад и пытался отвлечься, ощущая скользящий льдом по коже шеи морозец, который забирался за ворот кафтана. Взгляд все на крыльцо возвращался, и от того, что Скоро, а казалось — через вечность, на крыльце всколыхнулись девицы, разошлись по сторонам, а следом в сопровождении Велицы вышла Агна.
Даже в груди, как бы Анарад ни старался держаться прохладно, застыло дыхание, опустилось на дно илом тяжелым. В убранстве белом она почти со снегом сливалась, и бледна была совсем, что кувшинка озерная мягкая и нежная, платье до земли складками спадало тяжелыми, широкие рукава, как крылья птицы, скрывали запястья, только пальцы тонкие и белые виднелись под ними, вышивка по ткани узором алым, что кровь стелилась, пестрила по подолу. Грудь и бедра волны волос скрывали. Лоб перетянут венцом, на нем гроздьями кольца от висков опускались. Губы, что сочностью всегда манили, почему-то тоже блеклые, и глаза туманно-синие смотрели вроде на княжича, а будто сквозь него.
Карутай забрал дочь и подвел к Анараду, передавая, положив ее ладонь на его, пальцы княжны что ледышки — холодные, подрагивали — волнуется, видно. Анарад чуть сжал их, Агна, казалось, вдохнула глубже, но продолжала держать себя стойко, непреклонно. И снова дорога в храм, Анарад почти ничего не воспринимал, только смотрел на всполохи огня у алтаря и выполнял то, что требовали служители храма — провел невесту по кругу капища, держась за руки, связанные полотенцем. После длинной речи служителя Анарад, как и требовал обычай, повернулся к Агне, склонился, коснувшись краями губ ее белой щеки, чуть задержался, почувствовал теплоту кожи. Княжна, казалось, дышать перестала, и стойкое ощущение того, что она где-то далеко, не здесь, укрепилось.
Вернулись в детинец, когда солнце уже поползло к верхушкам заснеженных крыш, само пиршество затеяли в самом длинном доме детинца. Едва наполнилась она народом, полились по воздуху трели свирелей, да загрохотали било. Такой шум поднялся, что в ушах зазвенело, и хоть Анарад еще многих не знал, иных впервые видел, а встречали княжича Роудука хорошо, сыпались напутствия, да здравия, поднимали не одну чару. От Вротислава, ясное дело, толка ныне нет — после третий чары помощник из него никакой, оставалось только надеяться на поддержку Дияна, что сидел по правую сторону в ближних рядах, и Зара — лучника, но и тот стал поглядывать на девиц, нарядных и разрумяненных — ныне здесь их было столько, что впору сетью загребать. Даже Миролюба забыла родительский пригляд, смялась и щебетала наравне со всеми и почему-то поглядывала в его сторону и сестры своей. Агна, сидевшая рядом, совсем стихла и почти не шевелилась, будто закуталась в невидимые шкуры с головой, не желая вовлекаться во всеобщее веселье. И не ускользнуло то, как Карутай на нее строго поглядывал, а на лице княгини все чаще отпечатывалась тревога, хоть и старалась Велица не подавать вида, но как бы они ни влияли на дочь, та ни разу не улыбнулась. И сама же виновата — если бы сказала, где Воймирко, Анарад отпустил бы ее, наверное.
В гриднице сделалось совсем душно, за окнами стемнело уже давно, захмелевшие гости зашумели громче, стали в пляс пускаться, так и встряхивали столы, а полы под ногами сотрясались и вздрагивали. Велица поднялась и, забрав Агну, вместе с ней покинула пиршество: это одно означало — подошло к концу гулянье
молодых, приблизилось завершение этого безумного дня, от которого голова кругом ходила. Анарад, выждав положенное время, тоже поднялся, но уйти так просто, ясное дело, не дали: полился мед, разносились напутствия разные, всей гурьбой проводили до самого порога терема, где должна ждать мужа жена. Слава Богам, Диян помог вырваться из этого гомонящего наперебой круга.— Ты приглядывай за Вротиславом, — обратился уже на улице к сотнику, взявшись за покрывшуюся наледью перекладину крыльца. — Хотя он уже набрался достаточно, главное, чтобы до лавки дошел.
— Дотащу, — отозвался Диян.
Двери терема распахнулись, и на улицу женщины в повойниках и поневах выбежали — мужние уже.
— Иди, — бросил Анарад Дияну, — и смотри в оба, может, объявится… — Анарад замолк, настораживаясь.
— Все понял, княжич, — кивнул сотник.
Анарад отступил — кто знает, может, явится, не отдаст же он свою овечку так легко, хотя явиться в стены княжества — это все одно, что в капкан угодить, и все-таки что-то Анараду не давало покоя. С этими невеселыми мыслями княжич вошел в распахнутые настежь двери, проходя мимо жен, поднялся на второй ярус терема, только теперь понимая, как тихо и тепло здесь было, даже сквозь шум в голове после стола да от выпитого.
Анарад стянул с плеч кафтан, на локоть его повесил. Шаг замедлил, сердце забилось чаще, прокатилась по плечам и спине дрожь от мысли, что Агна станет его и уж никуда теперь не денется. Дойдя до нужной двери, Анарад толкнул створку, что отделяла его от княжны, шагнул внутрь, выхватывая стоящую знакомую фигурку в глубине освещенной тусклыми светцами хоромине. Княжна уже осталась в одном исподнем платье из льняной ткани, но таком же нарядном, длиной в пол, с широкими рукавами, что ложились на округлые бедра. В руках она держала резную изогнутую обрядовую чару. Когда он вошел, выражение ее лица почти не изменилось, и тогда, когда скинул сапоги, и бросил кафтан на сундук, но так казалось сначала — когда он приблизился, ресницы ее дрогнули, задрожал огонек в синих глубинах глаз, а губы сомкнулись плотно. Анарад скользнул взглядом по ее белой открытой шее, на которой лежало ожерелье цветное. Грудь Агны вздымалась в неровном дыхании и так же рвано опадала. Он вернул на нее взгляд, вновь посмотрев в глаза.
— Интересно, сколько раз ты встречала вот так жреца? — рванулся вопрос с языка.
Крылья носа Агны встрепенулись, казалось, вот-вот выронит чару, и это будет считаться плохим знамением — но для него за последнее время их будет достаточно. Он накрыл ее руки своими, пальцы княжны едва теплились — волнуется, как будто это было у нее в первый раз.
— Если тебя это задевает, зачем согласился? — в голосе и взгляде острота прорезалась — оживилась хоть как-то, пусть лучше злость, чем совсем ничего.
Анарад хмыкнул.
— А может, понравилась ты мне.
Агна изогнула бровь, такую ровную, словно нарисованную, губы полные алеть начали — что ж, это хорошо. Он забрал чашу, поднес питье к губам, глянув на теперь почти жену через край чары: она — его, и эта мысль растекалась пряным соком по языку, одурманив. Агна не выдержала взгляда его, опустила ресницы, нахмурилась. Сделав несколько глотков, Анарад вернул ей чару — после него и она вправе испить, разделив с ним свою жизнь. Агна отпив торопливо, повернулась, унося чару к столу. Анарад скользнул по ее стану взглядом, наблюдая за ее плавными, словно ладья на волне, движениями, она качнула бедрами, а внутри пожар пролился — захотелось немедленно прижать их к себе, ощутить их мягкость и упругость под тканью. Утреннее желание баловством показалось по сравнению с этим позывом.
— Может случиться так, — медленно приблизился он к ней, — что и ты однажды будешь шептать мое имя и вздрагивать.
Агна замерла, Анарад видел, как напряглись ее плечи, и спина стала ровной, как осина. Он сделал еще шаг и, обхватив ее за плечи, огладил сверху вниз, скользя твердо, и в тоже время не напористо, к локтям, развернул ее к себе лицом.
— Не будет такого никогда, — проговорила она спокойно как ни в чем не бывало, подумалось даже, дразнила лишь, но этот странный блеск в глазах всплеснул, от которого только поежиться хотелось.