Чтение онлайн

А ты смышленый чертенок, Себастиан, все понимаешь. Ты не жалуешься мне на то, что я не пишу тебе про русские самовары, политику и жизнь вообще. Но, конечно же, страна в кровавой каше. Как же еще может быть? Но все это очень интересно...

Привет от Джейн.

Как же правильно поступила Джейн, привезя меня сюда Во-первых, здесь наименьшая вероятность того, что наткнешься на знакомых, которые радостно провозгласят воскресение из мертвых. Во-вторых, я считаю, что это одно из интереснейших мест на свете. Что-то вроде назависимой лаборатории, в которой все ставят наиопаснейшие эксперименты. Кажется, весь мир обеспокоен состоянием России с чисто политической точки зрения. Экономика, голод, мораль, несвобода, больные дети и т. д.

Но порой удивительные вещи могут родиться из порока, грязи и анархии. Направление русской мысли в искусстве целиком и полностью выходит за рамки обыденного. Отчасти

Безымянный Зверь... Коллективный Человек... Тебе не доводилось видеть план монумента коммунистической революции, этого Железного Молоха? Говорю тебе, он потрясает воображение. «

Машиностроение. Эпоха Машиностроения. Как поклоняются большевики всему, что связано с Машиной — и как мало знают о ней! Вот почему она кажется им столь прекрасной. Разве можно представить себе реального чикагского рабочего сочиняющим оду своему городу как городу, построенному на винтах! Городу электро-динамо-машин! Изогнутому спиралью — на стальном диске, каждый час оборачивающемуся вокруг своей оси — пятью тысячами небоскребов... Разве можно представить себе что-нибудь более чуждое духу Америки?

Но в то же время разве можно по-настоящему разглядеть то, что находится у тебя под самым носом? Только народ, не знающий, что такое Машина, может видеть ее душу и смысл... Безымянный Зверь?.. Мой Зверь?..

Коллективный человек — в свою очередь превращающийся в гигантскую машину... То же стадное чувство, которое спасло первобытных людей, возвращается в новой форме...

Жизнь становится слишком трудной, слишком опасной для индивидуалиста. Знаешь, что говорит Достоевский в одной из книг? «Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы»12.

Стадное чувство... Подумай...

Я нашел еще одну цитату из Достоевского. Думаю, это именно то, о чем ты пишешь:

«Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла»13.

Ты пишешь и Достоевский пишет о том, что всегда должны быть индивидуалисты, которые несут факел. Люди, спаянные в гигантскую машину, в конечном счете должны погибнуть. Ибо машина бездушна и не оставит после себя ничего, кроме груды железа.

Люди преклонялись перед камнем и построили Стоунхендж — и сегодня те, кто его построил, ушли, а Стоунхендж стоит. Но вот парадокс: эти люди живы в нас, в потомках, а Стоунхендж и все, что он воплощал — мертвы. То, что умирает, получает продолжение, а бессмертное гибнет.

Человек будет жить вечно. (Или это неправда и лишь непростительная самонадеянность? Но все же мы в это верим!) Так что за Машиной должны стоять индивидуалисты. Так считает Достоевский и так же считаешь ты. Но это потому, что вы оба русские. Как англичанин я настроен более пессимистично.

Знаешь, о чем напомнила мне эта цитата из Достоевского? О моем детстве. У мистера Грина было сто детей — и Пудель, Белочка и Деревце. Представители ста тысяч...

думаю, ты прав. Раньше я никогда столько не размышлял. Я считал это нецелесообразным занятием. На самом деле я не уверен, что и сейчас отношусь к этому иначе.

Проблема, видишь ли, в том, что я не могу выразить все это «в музыке». Черт побери, ну почему я не могу выразить все это в музыке? Музыка — это дело моей жизни. Я уверен в этом сейчас, как никогда. И при этом — ничего не делаю...

Это ад...

Разве я не писал о Джейн? Что же мне сказать о ней? Она чудо. Мы оба это знаем. Почему бы тебе самому не написать ей?

Джейн говорит, что, возможно, ты скоро приедешь сюда Я молю Бога, чтобы это произошло. Прости, что не писал тебе целых полгода — мне всегда было нелегко писать письма

Слышал ли ты что-нибудь о Джо? Я рад, что мы с Джейн повидали ее, будучи проездом в Париже. Джо — кремень, она никогда никому не расскажет обо мне, а я в любом случае рад, что она теперь знает. Мы не переписываемся с ней; да мы и раньше никогда не писали друг другу... Но мне интересно, не знаешь ли ты, как она там. Мне показалось, она плохо выглядит... Бедняга Джо, совсем запуталась...

Известно ли тебе что-нибудь о модели проекта памятника Третьему Интернационалу архитектора Татлина? Она состоит из трех огромных стеклянных полостей, соединенных между собой системой вертикальных осей и спиралей. С помощью специального механизма они приводятся в состояние беспрерывного вращения, но с разной скоростью.

А внутри, я думаю, предполагается петь гимны Священной Ацетиленовой Сварочной Горелке!

Помнишь, как-то ночью мы возвращались на машине в город и в районе Льюшема, среди трамвайных путей, свернули не там, где нужно; и вместо того, чтобы устремиться к центру цивилизации, мы оказались где-то среди Сюррейских доков и сквозь просвет между грязными домами увидели странное подобие кубистского пейзажа — подъемные краны, клубы пара, железные балки. И мгновенно твое артистическое чутье подсказало тебе запомнить этот пейзаж для финальной сцены — или как это у вас называется...

Боже мой, Себастиан! Какую восхитительную постановку ты мог бы сделать, положив в ее основу идею машиностроения! Представь: только музыкальное сопровождение, световые эффекты — и масса людей с нечеловеческими лицами. Масса. Ничего индивидуального. Признайся, ты уже думал о чем-то подобном?

Этот архитектор, Татлин, сказал однажды кое-что, что мне понравилось, хотя и ерунды он тоже много говорит. Так вот:

«Только ритм большого города, заводов и машин, соединенный с организацией масс, может дать толчок новому искусству...»

И далее говорит о «памятнике машине» как о единственном адекватном выражении существующей действительности.

Конечно же, ты знаком с современным русским театром, это твоя работа. Я считаю, что Мейерхольд действительно изумителен, как о нем и говорят. Но разве можно смешивать драму и пропаганду?

Все равно, это интересное чувство — прийти в театр и тут же быть вынужденным примкнуть к стройным рядам, марширующим вверх и вниз по коридору — в ногу — пока не начнется спектакль. А декорации!

Кресла-качалки, артиллерийские орудия, передвижные платформы и еще бог знает что. Это абсурд, ребячество, но

В твоих руках, Себастиан... Ты русский. Но, благодарение Небу и Географии, не пропагандист. Ты просто постановщик — такой, каким ему надлежит быть.

Ритм большого города — если воплотить его в зримый образ...

Боже, если б я только мог дать тебе музыку... Не хватает только музыки.

А их «Оркестры Шума»— симфонии заводских гудков! В 1922 году в Баку было представление: артиллерийские батареи, пулеметы, хор, морские рожки — нелепость! Да, но если бы у них был композитор...

Ни одна женщина так не мечтала о ребенке, как я мечтаю снова писать музыку... Но я бесплоден — стерилен.

Это было как сон — и твой приезд, и твой отъезд.

...Интересно, неужели ты и вправду поставишь «Сказку о плуте, который перехитрил трех других плутов»?

Я только сейчас начинаю понимать, какого колоссального успеха ты добился. Я наконец-то осознал, что ты за важная персона теперь. Это ж надо — основать свою Национальную оперу! Она уже давно нам нужна, Бог тому свидетель; но что именно тебе потребовалось от оперы? Это уже архаизм, отмершая нелепая привязанность маленькой группки людей...

Музыка в том виде, в каком она существовала до настоящего момента, по-прежнему представляется мне детским рисунком домика: четыре стены, дверь, два окна и труба Вот и все А надо намного больше!

В любом случае, Фейнберг и Прокофьев уже делают больше.

Помнишь, как мы глумились над «кубистами» и «футуристами»? По крайней мере я. Сейчас, вспоминая об этом, я не думаю, что ты был со мной согласен.

А потом, однажды в кинотеатре, я увидел, как выглядит большой город с высоты птичьего полета Перевернутые шпили, наклоненные под углом здания. Бетон, сталь и железо ведут себя так, как не могут себя вести с общепринятой точки зрения! Тогда впервые в жизни я осознал, что имел в виду Эйнштейн в своей теории относительности.

Мы ничего не знаем о форме музыки... Мы вообще ничего не знаем о форме в этом смысле... Потому что нам видна лишь одна сторона..

Когда-нибудь ты поймешь, что я хочу сказать... что Музыка может сказать... что я всегда имея в виду, говоря о ее возможностях...

Каким нагромождением неразберихи была моя опера! Да и любая другая. Музыка не может создаваться как сопровождение к повествованию. Брать готовую историю и писать к ней музыку так же неверно, как писать, скажем, музыкальное произведение, а потом подбирать под него инструмент, на котором оно будет лучше звучать. Разве можно представить себе, чтобы произведения Стравинского для кларнета исполнялись на каком-то другом инструменте?

Музыка должна быть, подобно математике, наукой. Ее нельзя смешивать с драмой, романтизмом или чем-то еще, кроме эмоций, рожденных самим звуком и не имеющих ничего общего с идейным замыслом.

Я всегда знал это в глубине души... Музыка должна быть Абсолютной.

Нет, я не утверждаю, что смогу воплотить идеал. Создание чистого звука, не несущего идеи — удел избранных.

Я создам музыку Машин. То, как это будет выглядеть на сцене, решать тебе. Сейчас эра хореографии, и хореография вскоре достигнет таких высот, о которых мы даже не подозреваем. Так что визуальную сторону своего пока еще не созданного шедевра я мысленно оставляю за тобой. Но, возможно, никакого шедевра я вообще не создам.

Музыка должна быть четырехмерна — тембр, высота тона, соответственная им сила звука и периодичность.

Не думаю, что даже сейчас мы в достаточной мере оценили Шёнберга14. Его ясную беспощадную логику, являющуюся духом нашего времени. Он, и только он, оказался достаточно смел, чтобы попрать традиции и докопаться до сути, до Правды.

Для меня он — единственный авторитет. Даже его систему написания партитуры вскоре должны будут принять. Это совершенно необходимо, если мы хотим, чтобы партитуру мог прочесть каждый.

В чем я с ним не согласен, так это в пренебрежении к инструментам. Он боится стать их рабом. Он заставляет их служить ему, хотят они того или нет.

Я буду лелеять мои инструменты... Я буду давать им то, что им надо — то, чего им всегда не хватало...

Черт побери, Себастиан, что же это за странное явление — Музыка? Я понимаю все меньше и меньше...

Я знаю, что еще ничего не написал. Я был занят. Проводил эксперименты. Искал средства выражения для Безымянного Зверя. Другими словами, создавал инструменты. Металлы — это так интересно! В настоящее время я работаю со сплавами.

Что за увлекательная штука — звук...

Джейн передает тебе привет.

На твой вопрос я отвечаю — нет, я не думаю, что когда-нибудь уеду из России, даже для того, чтобы посетить твой новый оперный театр, спрятавшись за своей бородой! Она стала еще более варварской и красивой с тех пор, как ты ее видел — густая, длинная! Я теперь настоящий славянский бородач!

Но несмотря на весь свой неузнаваемый облик, я остаюсь здесь, остаюсь до тех пор, пока меня не прикончит какая-нибудь банда или одичавшие дети.

Только что узнал, Джо страшно больна может умереть без средств в Нью-Йорке, мы с Джейн отплываем на «Великолепном», скоро увидимся в Лондоне.