Хирург
Шрифт:
ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Опять выходной день. Мишкин уткнулся теменем в верхний край оконной рамы и смотрит вниз. Если взглянуть бы на него снаружи, наверное, никакой мысли не заметили бы. А может, ее сейчас и нет. Смотрит, а не думает.
Впрочем… Впрочем, именно это он и думает.
– Папа, а почему ящеры все вдруг умерли?
– Слишком большие были, – охотно отключился в беседу. – А шарик наш приспособлен для более невесомых тварей. А те никуда не спешили, а при таком верчении быстром земли нашей не поспешишь – вымрешь.
– А
– Женя, поедем к Мите на дачу. Люба давно нас зовет. У их Сашки сегодня день рождения. – Галя дала возможность не отвечать.
– Уумм, – неясный жест плечами и бровями.
– Что ты мычишь! Они ж ровесники. И Сашке нашему интересно.
– Верно! Поехали быстрей, пап.
– Уумм…
– Ну собирайся тогда.
– Ну что мы туда поедем?
– Поехали, Жень, поехали. О парне-то подумай хоть.
– Вот и зудишь и зудишь, никогда отдохнуть в воскресенье не дашь. Вечно шило у тебя. И не в себе, а в руке – для других, для меня. Отстань ты от меня. А?
– Поехали лучше, пап, а пап, поехали, а?
– Брось выпендриваться, Жень, какое шило, и Сашка, видишь, просит. Поехали.
– Отстаньте вы от меня. Кто мешает? Всей езды от дома тридцать минут. Садитесь и катайте.
– Мы ж вместе хотим, Жень. Не будь «грюбым и дикимь». Одевайся, брейся. Давай.
– И бритва у меня плохо работает.
– Бриться-то ею можно пока.
– Больно ты деятельная. А ты посиди лучше, подумай, посозерцай. Что-то делать, двигаться… делать ведь легче, чем думать.
– Думатель. Потому ты и хирургией занимаешься, что делать можно. Надо делать. Думатель.
– Я тебя прошу – не вставай между мной и работой!
– То-то ты и хочешь подумать, посозерцать. А на даче небо, трава, деревья, простор – сиди и думай, думатель. Ну, иди поделай.
– Дура. А куда Сашка пошел?
– В ванной переодевается.
– Ну вот и езжайте вдвоем, – опять активизировался Мишкин, глядя на Галю, словно моська на… – Давай так. Вы поедете сразу, а я пойду посмотрю больных в отделении и приеду следом. От больницы это не дольше пятнадцати минут.
– Ну зачем! Тяжелых больных нет. Чего пойдешь?!
– На даче ж нет телефона. Уеду. Так хоть посмотрю, не назревает ли чего.
Вошедший Саша также поддержал идею ехать раньше, не дожидаясь папы, – все ж там ровесник, товарищ, тезка. «А папа следом».
Галя с сомнением покачала головой:
– А может, вместе зайдем, подождем тебя? – Ясно было, что Галя сдала позиции, отступила и почти полностью истреблена. Его нежелание, его неохота были сильнее. Галя была права – на работу звала «неохота» его. Последняя попытка, арьергардные бои: – Экий незаменимый! Незаменимых людей нет! – Тут она ошиблась и дала подставку, открыла клапаны для новых потоков и прений.
– В общественных отношениях, может, и нет незаменимых, а вот в личностных – еще как есть. А лечим мы не общество, а личностей. Потому и незаменим.
– Евгений, ты морализируешь, – значит, ты не прав!
– Здрасте. Точка зреньица.
– А что?!
– Да ничего!
– Гуманист! Гуманист абстрактный.
– Нет такого. Гуманизм
абстрактный – абсурд. Гуманизм, как и любовь, может быть только конкретный, направленный на объекты, на личности, на больного, например. Вот.– Ну, занудил, проповедник, моралист, сектант.
– Дура баба. Ну что тебе надо?! Езжай. Пойми ж ты меня правильно, ведь жизнь показывает, что мне надо и по выходным зайти туда.
– Вот-вот. Весь набор выдаешь. Сам говорил, что как только начинают просить правильно понять или апеллируют к тому, что жизнь покажет, – тут-то и ищи фальшь, или корысть какую, или просто лень и эгоизм. Нет, что ли?
– Ну что с бабой говорить! Пойти взглянуть я должен. Нет ничего – приеду следом. А если что есть, значит, не зря пришел. Все! Я пошел. Ждите меня там.
Как говорится, сказано – сделано, и Мишкин уже в отделении.
– Ну как, Игорь Иванович, дежурится?
– Как обычно.
– Спали, ели, гуляли?
– Разгуляешься. Сейчас вы за нас пойдете гулять.
– Это да. Придется. Раз так говоришь.
– У нас все в ажуре, Евгений Львович. Вот только этот с желтухой температурит.
– Там-то рак. Что сделаешь. Но желтуху надо ликвидировать, наверное. Не срочное дело, правда.
– А что, если мы сейчас? А, Евгений Львович? Ведь от желтухи, от интоксикации он может умереть. Еще до раковой смерти.
– Может, конечно, да неизвестно, что лучше.
– Но ведь желтуха с температурой. Может, лучше сегодня?
– А может, это и мысль. Тогда на завтра можно будет еще что-нибудь, кого-нибудь назначить.
– Или действительно вам лучше погулять.
– Нет, нет. Давай делать.
– А наркоз?
– Наркоз, наркоз. Позвони Вере Сергеевне. За полчаса доедет.
– Она звонила утром. Уехала на дачу куда-то. Может, сестры сами дадут? Или, может, Нину вашу позвать?
– «Вашу»! Не принимай возможное и вероятное за очевидное и свершившееся. Ее можно вызвать, только когда самый край и некуда податься. Понял? А то она тоже решит, как ты. «Ваша»! Уродонал Шателена.
– Что, что?
– Шателена, говорю, уродонал.
Несмотря на двухметровый рост Мишкина и на вполне приличный, во всяком случае выше среднего, рост Илющенко, они в своих креслах были похожи на двух гномов, замышляющих недоброе, хоть и праведное. Если смотреть сзади на спинки кресел, видны только белые колпаки: остро поднятый и вытянутый кверху колпак Игоря Ивановича и закругленный, обтягивающий темечко колпак Евгения Львовича. Непонятными звуками выпадал кусками разговор в окно, если кто слушал на улице непосвященный.
– А вот если бы в детстве книги читал, знал бы, а не говорил глупости. Лекарство такое было в начале века от камней в почках. Читай «Кондуит и Швамбрания». Как я эту книгу любил!
– Не понял, Евгений Львович, при чем тут.
– При том, что звучит противно – уродонал Шателена. Еще там было имя, тоже лекарство, кажется, – Каскара Саграда. А может, я путаю. А во-вторых, в книге этот уродонал подносился как враг всего номер один – некий адмирал Шателен. Противно, в общем. Сестры дадут. Командуй, адмирал.