Грезы Скалигера
Шрифт:
Я протянул ему склизкие крупные глаза Скалигера. Петя Калибанов с мерзостным смущением на лице прилепил их к своим глазам и воскликнул: "О! Да мы с тобой не спирт пьем, а дорогое французское шампанское! И вокруг девицы, и красивые такие, такие изящные и так одеты, как от Юдашкина и Зайцева вместе взятых. Вот ребята устроились: всю жизнь за государственный счет одевают и раздевают самых лучших девушек нашего острова.
– Калибанов, тебя куда повлекло? Ты посмотри шире на вещи!
– Я и так смотрю. Вот мой кошелек. А в нем не тридцать рублей, а три тысячи долларов. Теперь я смогу поехать в отпуск куда-нибудь на Канарские острова и прихватить с собой девочку Жужу.
– Кто это такая?
– Да одна несчастная полувенгерочка.
– Расскажи мне о ней.
– Да ничего особенного, -
– Была у нее мать, спилась, шаталась, потом решила продать квартиру, да нарвалась на чурок, ну, естественно, ни денег, ни жизни.
– А где же теперь Жужа живет?
– Я взял ее к себе, пока моя мама в больнице лежит. Я ничего не говорю, но ведь надо как-то помочь.
В дверь кабинета постучали.
– Кто там еще?
– добро и расслабленно спросил Калибанов.
– Я думаю - это за мной!
Опираясь на Платона и генерала, стоял обезглазенный Омар Ограмович, который опять приобрел довольно приличный старческий вид и указывал на меня скрюченным пальцем, говоря: "Прошу помочь, господа-товарищи, вот что он вытворил! Вы видите мои глаза в марле на столе. Он мне их садистски вырезал. Прошу помочь".
Я было рванулся с места. Но крепкие руки отожравшегося и мясистого Платона взяли меня подмышки и поволокли за собой, как какую-то тряпку. А Калибанова просто оттолкнули да так, что он, ударившись о дверной косяк, упал замертво. Что будет делать его Жужа, что будет делать его бедная больная мама? Что им надо было на острове и зачем они родились, чтобы Калибанов мог выслушать от меня белиберду и выпить мензурку спирта, да поплакать над моей гниющей рукой? А что мы все делаем, как не жалеем друг друга, даже не признаваясь в этом? Идем, смотрим друг на друга и думаем, вот пройдет несколько лет, и ты, сосед, помрешь, а, может, и я, так что делить, давай лучше почаще одалживаться друг у друга и забывать долги.
Меня посадили в клетку, металлическую клетку, помещенную на телеге. Клетка была из обычной нержавейки, для перевозки тары из-под молочных продуктов. Что они могли сделать со мной, Богом, я даже не представлял. Вызвать попа, который бы меня стал приводить в разум, вызвать родителей, которых они же и отправили на тот свет непомерным трудом и ежедневной борьбой за жизнь? Нет, лучше бы вызвали первую учительницу по литературе, которая изредка приходила в школу и вела уроки вместо Омар Ограмовича. Весь класс, с изнеможением, смотрел на ее иудейскую красоту, на алую полоску губ, на гордый носик, на тонкую талию, с высокой попкой, безупречно обтянутой черной юбочкой, а особенно нравилось всем, когда она ходила по классу: мы только и слышали ее размеренные каблучки, осторожные такие, неспешные. Однажды она почему-то подошла ко мне, взглянула на руку в перчатке и погладила по голове. Где вы, Анна Матвеевна Рабер? Вы-то реальное лицо. Вы-то можете всем сказать, что я был очень талантливым мальчиком, вы любили меня. И об этом сказали моей тогда еще живой маме. Она приходила проверять, как я учусь. А вы сказали ей о моем сочинении, а потом, что вы очень меня любите, и если бы я был хоть немного постарше, вы бы перевелись в другую школу и забрали меня с собой, потому что Омар Ограмович очень нехороший человек. Очень.
– Да чем же он плох, милая Анна Матвеевна?
– Он заставляет его быть выше и ниже всех. Вы меня понимаете?
– Пока нет. Наша семья живет в странном мире. Отец не выходит из больницы -по ночам кричит, он же воевал и на самом страшном участке. А я, знаете ли, не люблю Юлия. Хотя глупо это. Но он мне, как чужой. Да и рожала его я очень тяжело. Не то что не люблю, но очень он самостоятельный.
– Ну тогда отдайте мне его. Отдайте.
– Я не имею права, милая.
Я слышал ваш этот разговор. Но я бы не пошел с вами, Анна Матвеевна. Вы потом все равно уехали с острова, уехали туда, откуда можно смотреть на всех нас, как на дураков. Пусть я буду таким дураком. Пусть меня другие дураки везут в железной клетке и придумают какую-нибудь мерзкую казнь. Но они не в силах изменить что-то. Вы понимаете. Пошел галлюцинаторный процесс. Уже ни у кого ничего нельзя остановить. Сдвинулось время и потекло. Куда и зачем это второй вопрос. Помните Пушкина: "Куда ж нам плыть?". Это - не главное. Главное - плыть.
И все же я не смог окончательно вот так с вами расстаться. Я выследил, когда вы были одна в учительской и бросился к вам на шею. От вас пахло французскими духами, тонким запахом иерусалимских камней и орехом. Я никогда не забуду этот запах женщины, которая свела меня с ума в детстве. Вы целовали меня, прижимали, тискали, смеялись, и ваши великолепные зубы были превосходны.– Уедем, Юлий, уедем, ты здесь погибнешь.
– Я не могу. Я должен пережить смерть родителей, я должен создать рой фантомов, попытаться из них хотя бы сделать нормальных людей, я не смогу, потому, что я там буду один. А ты погибнешь в авиакатастрофе. Я даже вижу, как ты, израненная, будешь лежать на белом снегу, обнажится твоя наполовину окровавленная нога и белая ягодица и жуткий чукча, испробовав тебя на живучесть лыжной палкой, расстегнет свой тулуп и изнасилует. Как? Больно?
– Я не могу сдержать слез. Ты видишь все. Но я этого не страшусь. Во всяком случае до этого момента мы будем вместе. И ты, может быть, сможешь мне чем-то помочь?
– Я могу тебе сейчас помочь. Какая ты Анна Матвеевна - ведь ты Николь.
– Боже мой!
– только и сказала Рабер и тихо отошла в сторону.
– Для меня все кончилось. Моя голова превратилась в сгусток, в котором происходят разнообразные интересные и пугающие процессы.
– Но как же твой трактат о слове? Ты зачем писал его?
– Я его присвоил от сущности Скалигера. Я вошел в его образ, а он вошел в мой. Я вызвал его, а он зовет мой обратно. Но обратных путей нет. Россия никого никогда не отпускает обратно. Россия - это смерть.
А ты все плаваешь в феодосийском море. Кушаешь всякие сладости, наслаждаешься солнышком, разглядываешь с любопытством, что же скрывается за плавками молодых мужчин, которые нарочно все чаще и чаще проходят мимо тебя по горячему песку пляжа. Если бы они знали, что ты любительница маркиза де Сада, то непременно бы накинулись на тебя скопом и доставили тебе удовольствие. Но это знаю я, а я далеко, в этой чертовой России, на этом острове, который сам себе изобрел, как символ, и теперь живу в этом символе, и боюсь за него, создавая попеременно то отталкивающие, то добрые образы из сказок своего больного ума.
Посадили в клетку. За что? Отпустите, сволочи! Почему у нас, если кто-то в форме, за которую я плачу налог, он же меня в клетку и сажает. Что за порядки? Приказываю отныне всем ходить в цивильном.
– Вы это правильно заметили, - сказал Арон Макарович Куринога.
– Куда ж вы подевались, Арон
– Да мы как-то с Лией Кроковной заплутали в дебрях любви. Вы истинный писатель, Скалигер! И это я говорю серьезно и глубоко.
– Благодарю.
– Не надо благодарностей. Я теперь понял, куда вы всех нас рожденных вашим гениальным умом завели. Вы показываете нам Россию? А чего на нее смотреть? Вы что: Радищев, "Из Петербурга в Москву"? Вы что: " Пострашнее Пугачева "?
– Не издевайтесь.
– Я просто хочу сказать, что вам пора от всех нас избавляться. Иначе будет плохо. Вы нас расселите. Вас убьют и некому будет заниматься ассенизаторством.
– Как же мне избавиться от вас, если я сошел с ума? Даже Платон, которого я искренне ненавижу, - стал реальней реального. Посмотрите на его рожу. А то, что они вместе с генералом, который помог Платону, засадили меня в клетку? Это что? Выдумки?
– Вы забываете, что вы Бог, милый Юлий. Ваша субстанция возвышенна. Что бы с вами ни случилось здесь, вы прекрасно будете себя чувствовать в другом месте, вот где - не могу сказать.
– В серафических слоях атмосферы?
– Возможно. Там ваши родители. Вам поможет Петр Калибанов. Он хоть и молодой врач, но делает сложнейшие операции. Поверьте мне.
– Я вам верю. Я верил и верю во все то, что напечатано. И старался всегда читать только то, что невозможно понять.
– Вот и следствия. А надо б Антошу Чехонте. Без затей.
Недалеко стояли Лия Кроковна, Аркадий с воблой и монтер Кондер. Я взглянул на них с сожалением. Они все исписаны мной, все рассказаны до той поры, за которой начинается анархистская человеческая физиология и которую, может, и в самом деле стоит продолжить. А не читать Антошу Чехонте, как того советует сытый и удобный Арон Макарович Куринога.