Грек-толмач
Шрифт:
— Должно быть бывший военный, — сказал Шерлок.
— И недавно вышедший в отставку, — заметил брат.
— По-моему, служил в Индии.
— И не штаб-офицер.
— Думаю — артиллерист, — сказал Шерлок.
— И вдовец.
— Но имеет ребенка.
— Ребят, мой милый, ребят.
— Ну, уж это слишком, — смеясь заметил я.
— Несомненно, нетрудно сказать, что человек подобной выправки, очевидно, привык повелевать, а загорелое лицо указывает, что он военный, недавно вернувшийся из Индии, — ответил Холмс.
— Что он недавно оставил службу, потому что он все еще носит военные сапоги, — заметил Майкрофт.
— Походка у него не кавалериста, а между тем он носит
— Затем его траурный костюм указывает, что он потерял кого-то очень близкого. То, что он сам делает покупки, говорит как будто за то, что он лишился жены. Вы видите, он покупает детские вещи. По трещотке можно заключить, что у него есть очень маленький ребенок. Жена, вероятно, скончалась родами. Книга с картинками под мышкой указывает на то, что ему приходится заботиться еще о другом ребенке.
Для меня становилось понятным, почему мой приятель говорит, что его брат обладает еще большей проницательностью, чем он. Шерлок взглянул на меня и улыбнулся. Майкрофт взял щепотку табаку из черепаховой табакерки и смахнул порошинки с сюртука большим красным шелковым платком.
— Между прочим, Шерлок, — сказал он, — у меня есть кое-что близкое твоему сердцу — очень странное дело, о котором меня просили высказать свое мнение. У меня не хватило энергии заняться им как следует, но оно дало мне основание для очень интересных предположений. Если хочешь выслушать факты…
— С удовольствием, дорогой Майкрофт.
Брат написал несколько слов на листке, вырванном из записной книжки, позвонил и вручил записку вошедшему лакею.
— Я пригласил мистера Меласа зайти сюда, — сказал он. — Он живет над моей квартирой; мы немного знакомы с ним, вот почему он и обратился ко мне в своем затруднительном положении. М-р Мелас — грек по происхождению и замечательный лингвист. Он живет заработком, получаемым то в качестве толмача в судебных местах, то в качестве проводника при богатых путешественниках с востока, останавливающихся в отелях Нортумберлэнд авеню.
Через несколько минут к нам вошел маленький, крепкий человек. Оливковое лицо и черные, как уголь, волосы ясно выдавали его южное происхождение, хотя по разговору его можно было принять за образованного англичанина. Он поспешно пожал руку Шерлоку Холмсу, и его черные глаза заблестели от удовольствия, когда он узнал, что этот специалист очень желает выслушать его рассказ.
— Я не думаю, чтобы полиция поверила мне… честное слово, не верю, — сказал он плачущим голосом. — Им не приходилось слышать ничего подобного, и они думают, что этого и быть не может. Но я не успокоюсь, пока не узнаю, что сталось с моим бедняком, имеющим липкий пластырь на лице.
— Я весь — внимание, — проговорил Шерлок Холмс.
— Сегодня среда, — начал м-р Мелас, — ну, так это случилось в понедельник ночью… понимаете, только два дня тому назад. Я — толмач, как, вероятно, уже сказал вам мой сосед. Я знаю все языки, или почти все, но так как я грек по рождению и ношу греческую фамилию, то больше всего имею дело с греческим языком. В продолжение многих лет я состою главным толмачом с греческого языка в Лондоне, и мое имя хорошо известно во всех отелях.
Бывает, что за мной присылают в самые неподходящие часы, в случаях каких-либо приключений с иностранцами, а иногда приехавшие с поздними поездами путешественники требуют моих услуг. Поэтому я не был удивлен, когда в понедельник ночью ко мне явился некий мистер Летимэр, очень элегантный молодой человек, и попросил меня ехать с ним в ожидавшем его кэбе.
К нему приехал по делу один приятель-грек, — рассказывал он, — сам он говорит только
на своем языке, поэтому потребовались услуги переводчика. Из его слов я вывел, что его дом находится вблизи, в Кенсингтоне. Мне казалось, что он очень торопится, так как поспешно усадил меня в кэб, когда мы вышли на улицу.Я говорю в кэб, хотя сразу же я увидел, что еду в карете. Во всяком случае, экипаж был обширнее обыкновенного четырехколесного лондонского орудия пытки, а обивка, хотя потрепанная, была из дорогой материи. М-р Летимэр уселся напротив меня, и мы проехали по Чаринг-Кроссу к Шерфебери авеню. Затем мы выехали на Оксфордскую улицу, и я только что рискнул заговорить было о том, что мы делаем большой крюк на Кенсингтон, как речь моя была прервана необычайным поведением моего спутника.
Он начал с того, что вынул из кармана страшного вида палицу, налитую свинцом, и стал размахивать ею, как бы пробуя ее тяжесть и силу; потом, не говоря ни слова, положил ее на сиденье рядом с собой. Поднял окна с обеих сторон, и я увидел, к моему удивлению, что они заклеены бумагой, как будто для того, чтоб помешать мне смотреть на улицу.
— Сожалею, что лишил вас удовольствия обозревать, м-р Мелас, — сказал он. — Но дело в том, что я не желаю, чтобы вы видели то место, куда мы едем. Я не допускаю мысли, чтобы вы запомнили дорогу туда.
Можете себе представить, я был захвачен врасплох. Мой спутник — сильный, широкоплечий парень, и, не говоря уже о палице, я ни в коем случае не мог бы бороться с ним.
— Меня крайне удивляет ваше поведение, м-р Летимэр, — пробормотал я. — Будьте осторожны: вы поступаете незаконно.
— Да, без сомнения, тут своего рода вольность, — ответил он. — но мы вознаградим вас. Однако должен предупредить вас, м-р Мелас, что если ночью вы поднимете тревогу или проявите себя враждебно к моим интересам, вы навлечете на себя серьезные неприятности. Прошу вас помнить, что никто не знает, где вы находитесь, и в этой карете так же, как и в моем доме, вы целиком в моей власти.
Он говорил спокойно, но в оскорбительном тоне его голоса слышалась угроза. Я продолжал сидеть молча, недоумевая, зачем он похитил меня. Что бы ни случилось, было вполне ясно, что сопротивление невозможно и надо только ждать того, что будет.
Мы ехали около двух часов; и я никак не мог догадаться, где мы едем. Иногда по стуку камней можно было думать, что мы едем по шоссе, иногда по тихой, спокойной езде можно было заключить, что карета катится по асфальту. Но за исключением этой разницы в звуках не было ничего, что могло бы помочь мне догадаться, где мы. Бумага на окнах была непроницаема, а переднее окно затянуто синей занавеской. Мы выехали из Пелль-Мелля четверть восьмого, а на моих часах было без десяти минут девять, когда наш экипаж, наконец, остановился. Мой спутник опустил окно, и я мельком увидел низкий свод подъезда, где горела лампа. Когда я поспешно вышел из кареты, дверь подъезда распахнулась, и я очутился в доме. У меня осталось смутное впечатление, что перед подъездом была лужайка и деревья по обе стороны. Не могу сказать, была ли то частная усадьба или казенная.
В доме горела лампа под цветным колпаком. Огонь ее был спущен так низко, что я едва мог разглядеть довольно большую переднюю, увешанную картинами. В полумраке я заметил, что дверь нам отворил маленький, невзрачный, сутуловатый человек средних лет. Когда он повернул к нам свет, я увидел, что он был в очках.
— Это мистер Мелас, Гарольд, — сказал он.
— Да.
— Отлично! Отлично! Надеюсь, м-р Мелас, вы не рассердились, что мы не могли обойтись без вас. Если вы хорошо отнесетесь к нам, то не пожалеете, если вздумаете сыграть с нами какую-нибудь штуку, то… да хранит вас Бог.