Чтение онлайн

В глубине переполненного зала, за низкой изгородью гиацинтов, Ван-Дейк [393] и Литвин [394] исполняли дуэт из «Тристана» [395] .

Вручая Софи отгравированную музыкальную программу, Голынин предупредил шёпотом, что до жены сейчас никак не добраться. Софи нетрудно было понять, почему: хозяйка дома занята членами императорского дома.

В эту минуту певцы умолкли. Рассыпались учтиво-приглушённые хлопки. Софи заискала глазами свободного места.

— Veuillez passer une chaise pour la comtesse Repenine [396] , — сказал Голынин, дотрагиваясь до одного из стоявших перед ним молодых людей.

В толпе, запрудившей проход, седеющий военный, с бархатным воротником и серебряными генеральскими эполетами, обернулся и выразительно осклабился.

— Позвольте представиться, графиня… Я восторженный почитатель вашего супруга. Вот это орёл! Побольше бы таких в российской армии.

И генерал закатился протяжным смехом, напоминавшим ржание.

— Вы очень любезны, — пролепетала Софи и запнулась: к дверям пробирался со скучающим лицом Адашев.

Она поманила его веером, в надежде, что он её выручит. Отделаться от генерала было не так легко. Схватив за ножку переданный ему через головы соседей золочёный стул, размахивая им с опасностью для окружающих, он продолжал изливаться в похвалах Репенину:

— Служба для вашего супруга — не карьера, а долг. Сразу видно — из фельдмаршальской семьи. А уж задирист! Что говорить: летать рождён, не ползать… как другие.

Учёный военный покосился с враждебной многозначительностью на свитский кафтан и мирные ордена подошедшего к Софи Адашева.

Хозяин метнулся в сторону генерала, приложив указательный палец к губам: за гиацинтами пухлой громадой снова выплывала Фелия Литвин.

— Уведите меня, — шепнула Софи флигель-адъютанту. — У меня что-то с головой…

Адашев, поразившись её утомлённым видом, предложил руку.

Они выбрались из толпы и, пройдя через белую ротонду с барельефами, оказались перед парадной анфиладой пустых гостиных.

Флигель-адъютант замедлил шаг.

— Что с вами?

— Зачем вы притворяетесь? — ответила Софи вопросом и с каменным лицом двинулась дальше.

Растерявшийся Адашев почувствовал себя так неловко, что долго не решался повернуть голову в её сторону.

В третьей комнате Софи остановилась и высвободила руку.

— Я так устала!

Опустившись на диванчик перед мраморным столом у декоративного камина, она вынула платок из золотого ручного мешочка, поднесла его к пересохшим губам и в изнеможении закрыла глаза.

Адашев сел по другую сторону стола — напротив.

— Вы на меня сердитесь, графиня? — начал он, по обыкновению, полувопросительно. — Но решайте сами: мог ли я проговориться, даже если бы знал раньше?.. В личную жизнь старшего товарища не вмешиваются… Да и как заподозрить… зная вас, зная — какая вы!.. Впрочем, и сейчас, мне кажется, нет особых оснований брать всерьёз…

Софи в упор на него посмотрела.

— Конечно! Муж пошалил — невелика беда?

Адашев почувствовал мгновенно, что пошёл по неверному пути. В интонациях Софи сквозила глубокая обида… Она ждала от него совсем другого… Как бы всё это его обрадовало, не будь она

Чтобы не выдать себя, он сделал равнодушное лицо.

— Вы, кажется, не поняли меня, графиня… Я не оправдываю. Я просто не могу быть судьёй. Ведь у меня совсем другие взгляды… И, вероятно, вы это сами знаете. Будь я на месте… Впрочем, как видно, я из породы тех, кого называют однолюбами.

— Тоже, разумеется, из принципа?

Но ирония Софи прозвучала неубедительно. В эту минуту она впервые приглядывалась к внешности Адашева.

С досадой и смущением Софи заметила, как трудно уловить изменчивый оттенок его глаз. Но, в сущности, он недурён собой. В удлинённом овале, в мелких, но отчётливых чертах худощавого лица со щёточкой подстриженных усов, в правильных пропорциях всей его фигуры была какая-то приятная латинская законченность.

Ощутив на себе этот взгляд Софи, флигель-адъютант перестал удерживать мучившее его желание — желание сказать ей больше, гораздо больше…

Всем телом подавшись вперёд, он упёрся обоими локтями в узорную мраморную доску.

В соседней гостиной, где раньше сиротливо пустовал ломберных столов, послышались громко спорящие мужские голоса.

Один из них, дребезжащий, ядовитый голос матёрого бюрократа, доказывал:

— Вот мы сегодня пируем, а радоваться, ей-богу, нечему. У всех на языке: Столыпин! Но ведь в случае чего преемственности никакой… Нет, господа, хорошего мало. У меня давно под ложечкой сосёт. Все наши ликования сегодня в театре, да и этот вечер с итальянцами смахивают, как хотите, на пир во время чумы. Недалеко до греха! Чует моё сердце, что с каждым днём он всё ближе, ближе… Господа, грех у двери!..

Софи выпрямилась и подняла голову. Откинувшись в кресле, Адашев увидел в зеркале перед собой противоположный угол соседней комнаты: четверо мужчин рассаживались вокруг одного из карточных столов.

Говоривший сел спиной к Адашеву; остальных он узнал: это были видный думский деятель и двое престарелых сановников.

Думец, распечатывая колоду карт, заговорил в свою очередь внятно и громко, с профессиональным надрывом политического оратора. Его мощная, громоздкая фигура олицетворяла, казалось, просторы родного хлебородного чернозёма.

— Корень зла, я полагаю, найти нетрудно. Бюрократическая машина безнадёжно устарела. Давно пора её омолодить, влить свежую струю, привлечь новые силы. Они есть! Я верю, беззаветно верю в земскую Россию.

— Виноват, — сухо отозвался один из престарелых сановников, — такого рода увлечения весьма опасны…

Его угрюмое костистое лицо, вся его внешность производили впечатление, что вокруг него на аршин и трава не растёт.

— Прошу извинить, — продолжал он бесстрастно и отчётливо, — но что до меня, я совершенно другого мнения. В России, напротив, всё общественное, гражданское — молодо больно, незрело, и не подталкивать её пора, а попридерживать да — как говаривал покойный Победоносцев — подмораживать.

— А вы, ваше высокопревосходительство, как изволите полагать? — язвительно обратился партнёр, сидевший спиной, к своему соседу, сухонькому старичку с лицом великого визиря [397] на иллюстрации к арабским сказкам.

Полудремлющий сановник оживился. Зоркие глазки его забегали.

— Трудно, право, сказать, что для нас опаснее: подмолаживать Россию или её подмораживать…

Софи поднялась с диванчика.

— Уйдёмте отсюда.

В поисках более уединённого уголка она открыла укромную дверь под косым углом к парадной анфиладе. Флигель-адъютант последовал за ней. Они очутились в небольшой дамской библиотечке с открытыми рядами красиво переплетённых книг вдоль стен.