Чтение онлайн

Мысли Керригэна сумбурны, неопределенны. Наряду с унынием, внутри вскипает презрение к себе. Он заметил: если что-то делаешь или говоришь, не совсем понимая, зачем, и с течением времени это понимание не приходит, то начинаешь искать утешения в далеких от тебя, но значимых событиях, которые своим размахом затушевывают личную ответственность, – грубый, но вполне гуманный способ спасения от ошибок, не поддающихся исправлению.

Керригэн непринужденно здоровается с одной из секретарш и отдает ей паспорт. Они обмениваются ничего не значащими фразами, потом женщина ставит на последней, девяносто четвертой, странице документа в сине-золотой обложке печать о продлении и незаметно вкладывает в него аккуратно сложенную телеграмму.

Черный после нескольких дождливых дней асфальт

пожелтел от нежаркого солнца, однако на теневой стороне улицы, где расположены иностранные представительства, еще видны грязные лужи. Глядя на их коричневую поверхность, в которой смутно отражаются недавно построенные высокие жилые дома, Керригэн почему-то испытывает глухую обиду. А еще вид присмиревшего дождя вызывает в памяти образ Эльсы Кинтаны: мокрые волосы, спокойные глаза с какой-то тайной внутри, мгновенное замешательство на лице, расцененное им как чисто женская злонамеренная уловка. Вообще в природе женщин есть что-то очень подозрительное: легкость, с которой они откровенничают с незнакомыми, некая безнравственность или не поддающиеся расшифровке правила, столько раз вводившие его в заблуждение. Чего стоит чувственная напряженность ластящегося к тебе тела – оружие тем более смертельное, чем более оно наивно, импульсивно и необъяснимо. Он ненавидит все это не меньше, чем статьи, которые пишет с удручающей легкостью, чем погоню за фактами, именами и сообщениями, чем собственный профессионализм, заставляющий преследовать женщину только ради получения информации. Он презирает свой дух, разрушающий все недоверчивостью, не способный выразить то, что чувствует, или вообще не способный чувствовать; равнодушие давно поселилось в его душе, и на протяжении всей жизни он только и делал, что пытался утихомирить любые проявления этой непонятной субстанции, дабы существовать так, как считал нужным: вдали от мира, в неизменном одиночестве, без тревог и волнений.

Керригэн направляется к медине. Высоко подняв голову и засунув руки в карманы пиджака, он идет по солнечной стороне площади, обрызганной светом. Деревья в садах усыпаны птицами, которые наполняют воздух оглушительными трелями. С началом дождей температура сильно понизилась, и в воздухе, даже насыщенном обычными запахами угля и конопли, ощущается свежесть. Оставив позади ресторанчики улицы Либерте, конторы и газетные киоски, Керригэн поворачивает налево в одну из прибрежных улочек, где возле запряженных мулами повозок несколько парней покуривают гашиш в ожидании пассажиров или багажа. Подойдя к лавке, он видит, что дверь во внутренний двор открыта. У стен под старым брезентом навалены бидоны, кочерги, какие-то ржавые железки, что придает двору вид заброшенной мастерской. Корреспондент London Times дважды зовет Абдуллу, но ответа не получает. Пока он с любопытством осматривает весь этот развал, на верхней ступеньке лестницы, ведущей в лавку, появляется долговязый помощник ростовщика в поношенном грубом джильбабе и приглашает его войти. Он видит скатанные ковры, свернутые циновки, перетянутые ремнями чемоданы, хотя в остальном все осталось по-прежнему: те же кретоновые подушки на диване, тот же светло-розовый, чуть заплесневелый от сырости ковер в углу, даже масляная лампа на своем месте. И тем не менее в этот раз помещение не так угнетает Керригэна, как в прошлый.

– Господин Абдулла здесь? – спрашивает он.

Юноша утвердительно кивает. У него припухшие глаза и всклокоченные волосы, будто он только что проснулся. Вежливым жестом он предлагает журналисту присесть. Под столом мяукает полосатая, как тигр, кошка. Керригэн пытается приласкать ее, но та презрительно фыркает и бросается в другой угол комнаты.

Несколько минут спустя из двери, соединяющей лавку с жилыми помещениями, появляется Абдулла бин Саид с распростертыми объятиями и широкой улыбкой на лице. Керригэн даже не знает, как себя вести, поскольку, памятуя о последней встрече, ожидал несколько иного приема.

– Я проходил мимо и решил… – на ходу выдумывает он.

– Очень рад, что зашли. Могу я предложить вам чай, или вы предпочитаете виски?

– А Пророк разве его не запрещает?

– Пророк не сильно разбирался в подобных напитках, поэтому мы можем

интерпретировать его слова, как нам будет угодно.

– В любом случае я бы предпочел чай, – улыбается Керригэн. – Да и время неподходящее, рано еще грешить.

Абдулла делает знак помощнику, и тот немедленно приносит дымящийся чайник.

– Так вы проходили мимо?

– Не совсем, – признается журналист и Дипломатично добавляет: – Честно говоря, я хотел бы извиниться за то, что тогда вмешался.

– А, вы о той испанской сеньорите… Очень интересная женщина, – восхищенно произносит Абдулла, откидываясь назад и устраивая поудобнее голову на спинке дивана.

Из-за плотно облегающей одежды под животом у него обозначается глубокая впадина.

– Вчера она опять была здесь в сопровождении какого-то мужчины в военной форме, довольно неприятный тип. Мне показалось, она была немного… взволнована.

– Она все-таки заложила кольцо?

– Конечно, но не беспокойтесь – я предложил более чем умеренную цену. Не подумайте, будто я из тех, кто способен наживаться на бедственном положении женщины. Хотите еще раз взглянуть на него?

Не дожидаясь ответа, Абдулла направляется к одной из витрин и достает лежащее на черном бархате кольцо. Керригэн берет драгоценность в руки и внимательно рассматривает сверкающий на свету камень, будто видит его впервые.

– Сколько вы за него хотите?

– Пока он не продается. Я пообещал сеньорите подержать его у себя несколько недель.

Журналист достает из внутреннего кармана пиджака несколько купюр и кладет их на середину стола. Абдулла отрицательно качает головой и нехорошо улыбается, посверкивая золотыми зубами.

– Не хотелось бы нарушать слово из-за такой крохотной суммы.

Керригэн достает из бумажника еще несколько банкнот и добавляет к лежащим на столе.

– Вот это другое дело, – говорит Абдулла, любезно улыбаясь и забирая деньги.

Корреспондент London Times бережно заворачивает кольцо в бархат и прячет в карман. При взгляде на Абдуллу у него возникает неприятное ощущение, что араб предвидел его поступок. Однако кольцо у него в руках, а это главное.

– Вот теперь, когда мы покончили с делами, я вам кое-что расскажу, и учтите, бесплатно. Думаю, это может вас заинтересовать. У вашего правительства есть агенты по всей медине. Оно платит любому арабу или еврею, которые рассказывают всякую ерунду, а потом передает эти ложные сведения в вашу страну. Скажу откровенно, те ящики, что я вам тогда показывал…

– Насколько я понял, у вас их уже нет, – прерывает его Керригэн.

– Конечно. Существуют товары, которые не должны залеживаться на одном месте. Я хотел вам рассказать, что сырье – испанское, а производство – немецкое. Немцы вообще специалисты по электротоварам. Видите этот холодильник? – Он осторожно приподнимает свое грузное тело и указывает на прямоугольный агрегат. – Подарок лично от господина Вилмера.

– Зачем вы все это мне говорите?

– Господин Керригэн, вы англичанин, а англичане всегда были хорошими и беспристрастными клиентами. К тому же вы неплохо относитесь к моему шурину, а у нас, арабов, родственные чувства очень сильны. И потом, европейские дела нас не касаются.

– За исключением торговых сделок, разумеется.

– Вижу, друг мой, – улыбается араб, – что вы все понимаете. Если в Танжере случится какая-нибудь неприятность, колониальные власти тут же обвинят нас. Хочу, чтобы вы знали: мы никому не симпатизируем и готовы сотрудничать лишь с теми, кто предлагает выгодные сделки.

– Да, я понял, – говорит Керригэн, вставая.

– Будьте осторожны, – ростовщик слегка придерживает журналиста за рукав. – Я вас уважаю и не хотел бы, чтобы с вами стряслось несчастье.

Когда Керригэн выходит на улицу, тяжелая капля падает ему на плечо. Желоб на навесе сломан, и вода течет, как из крана. Мгновение он колеблется, а потом медленно отправляется в путь вслед за повозкой, нагруженной бидонами с молоком, которая занимает всю улочку и ползет, покачиваясь на выбоинах. Он внимательно смотрит вверх, будто надеется обнаружить там какое-то знамение, но в узком пространстве между крышами не видно ничего, кроме колышущегося белесого прямоугольника неба.