Чтение онлайн

– Н-но, лядащие! – Хлыст, разрезав воздух, хлопнул где-то впереди, над лошадиными мордами.

И понеслись…

Сани шли быстро, быстрее, еще быстрее… летела из-под полозьев мелкая ледяная крупа, переливались драгоценною шубой сугробы, а дома, деревья, люди проносились мимо, не разглядеть, зато небо, прозрачно-синее, как Савельины глаза, было близко. Еще немного, и оборвется равнина, кончится земля и серо-караковая ижицынская тройка сомнет копытами облака.

– Эге-ге-гей! Ходу! Ходу дай! – Осип, привставший на козлах, поторапливал

Город вдруг исчез последними черно-белыми, погребенными в сугробах домами, и теперь снежная равнина виделась мне бесконечной и чудесной.

– Сейчас река будет! – прокричал Савелий, он раскраснелся на морозе и улыбался по-настоящему, по-доброму, так, как никогда прежде.

– По реке шибко пойдем! – не оборачиваясь, добавил Осип. – Лед-то хороший, и коней подковавши… Эге-гей!

Наверное, только теперь, разогретая, распаленная ледяным ветром, я поняла, что живу…

Господи, до чего же хорошо!

– Ходу, ходу! – засвистел Осип и снова хлыстом ляснул, уже отчего-то над моею головой. Страшно. Ижицын обнял, прижал к себе…

– Ходу!

Сани взрезали лед с резким скрежетом, покачнулись, пошли в сторону, переворачиваясь, но рывок – и снова стали на сине-ледяную, бескрайнюю дорогу, окаймленную черными столбами деревьев. Воронья стая вдруг сорвалась с веток, разлетелась в стороны, поганя небо чернотой и хриплым, грозным карканьем. Жутко стало, всего на мгновенье, на один удар растревоженного сердца, но Савелий засмеялся, обнял, прижимая к себе. Щеку царапнуло заиндевевшим мехом шубы, но все одно было хорошо, спокойно, счастливо.

– Эге-ге-гей! Шибче… Эге-гей!

Утро, болит голова, снежно-блеклое небо, разломанное редкими темными облаками, и вязковатый выцветший туман, сквозь который машина пробирается медленно, осторожно. Ижицынский дом кутался во мглу, прорывая ее острыми башенками и выглядывая в дыры влажными черными стенами.

– Недоброе место, – сказал водитель. Первые слова, не считая короткого формального приветствия. – Как тут жить?

Не знаю, но придется, наверное. Чемодан был на колесиках, модный, Динкой-Льдинкой подаренный и нежно мною любимый, но сейчас колесики вязли во влажной земле, и чемодан норовил завалиться то вправо, то влево, выкручивая запястье. К гладким пластиковым бокам моментально прилипли грязные листья.

– Давай я, – шофер сжалился надо мной. – А то ж изгваздаешь весь. И сама, гляди, аккуратнее, художница.

Он как-то очень обидно это сказал, будто выругался, и мне стало не по себе. Что плохого в том, чтобы быть художницей? Я шлепала по дорожке, пробираясь сквозь туман, и думала о том, что, наверное, не нужно было соглашаться, не нужно было ехать сюда жить. И не нужно было рассказывать Матвею про эту работу, он заинтересовался, особенно домом, и еще личностью Ижицына, про которого сказал «любопытно». Еще одно «любопытно» досталось Иву-Ивану, а коллекции и готике – «очень любопытно».

– Проходь, – водитель посторонился, пропуская меня в теплую утробу дома. – Ноги только вытри, а то Ренатка верещать будет.

Вытерла, темный коврик-тряпочка – не такие должны лежать у порога особняков – влажно хлюпнул и выпустил

– Тебе чемодан в комнату отнесть? – поинтересовался провожатый. – Ты, если чего, не стесняйся, спрашивай, я – Васька, как кот, тока лучше.

Он засмеялся, довольный собственной шуткой.

– А Ренатку не бойся, она тока с виду грозная, а так – мировая баба. Тебя-то как звать?

– Василиса. Вася.

– Тезки, значится. Ты дверь-то закрой, Вася-Василиса, а то холоду напустишь. И оденься нормально, а то застудишься.

– Васюня, ты? – Динкин голос раздался откуда-то сверху. – Уже приехала? Боже, какая рань!

– Ну эт как для кого, – пробубнил Василий и тихо удалился с моим чемоданом.

Динка же спустилась вниз, цокот каблучков разносился по дому, наталкиваясь на стены и рассыпаясь мелкой ледяной дробью. Тут же захотелось нарисовать темную-темную стену и синее крошево разбившегося звука.

– Вась, ты ж не сердишься? Я вчера просто не могла там находиться! А потом Женечка сказал, что меня Ив ищет, а тому срочно консультация нужна была. – Она, наклонившись, чмокнула в щеку. – Какая ты холодная.

А она теплая, немного опухшая ото сна, немного растрепанная, в розовом с опушкой халатике поверх домашнего костюма, красивая. Динка-картинка.

А я – завистливая.

– Завтракать будешь? Слу-у-ушай, тут вчера такое было… – Она потянула наверх. Каблучки домашних туфель вязли в бежевой ковровой дорожке, оставляя на ней круглые вмятины-дырочки, которые хотелось загладить. Вообще на втором этаже как-то иначе все, цивилизованнее, что ли, современнее. Динка, остановившись у одной из дверей, толкнула ее.

– Вот тут буду обитать. Нет, конечно, я против была, мне тут вообще не нравится, честно говоря, но Ив настоял…

Комната была светлой, чистой и недавно отремонтированной.

– Господи, тут вообще штукатуркой воняет, – Динка помахала рукой перед носом и наморщилась. – Ты извини, но тут, похоже, везде так.

Воняет? Скорее пахнет, и не штукатуркой, а чистотой незанятого, не испорченного чужими ароматами помещения, точно белый лист, на который вот-вот лягут легкие сине-сиреневые мазки табачного дыма, красная нарядная россыпь туалетной воды и робкие оттенки утреннего кофе.

– Падай куда-нибудь. – Динка плюхнулась на кровать, недовольно отодвинула в сторону мятое одеяло, поежилась. – Слушай, глянь в шкафу, там шаль быть должна… нет, ну я им еще вчера велела поутру убраться тут и кофе принести. Два кофе. А они до сих пор…

Шаль лежала на стуле – скомканное кружево белой шерсти, невесомое и ласковое, пахнущее старомодной «Шанелью». Вдруг стало жаль отдавать его Динке.

– Нашла? Давай, а то совсем околею. – Динка вытянула руки. Все-таки я ей завидую, тому, что не похожа, тому, что не могу вот так легко остаться в чужом доме и приказать подать кофе, да еще и возмущаться, что не подают. Тому, что шаль мне не идет, и «Шанель» тоже, и туфель домашних нету – тапочки только.

– И вообще, чего ты молчишь? Обиделась, да? Все-таки обиделась! – Шаль обняла узкие Динкины плечики, и белые волосы почти слились с белой шерстью.

– Не обиделась. – Я присела в кресло, поставив на пол блестящую Динкину сумочку, перевесив блестящую Динкину маечку и отодвинув блестящие Динкины туфельки. – Просто настроения нет.

– А я тебе подыму сейчас. В общем, когда этот, рыжий, меня нашел и про Ива сказал, мы вместе поехали, ну, короче, Ив хату купил и ремонт затеял, ну и хотел бежевые обои клеить, а я ему говорю – бежевые уже не фасон, терракотовые надо, а ковер белый… ой, извини, я не о том хотела.