Гостиница 'Океан'
Шрифт:
Уже было поздно, наваливалась усталость, он лежал, по-домашнему переплетясь с ней всем телом и чувствуя в себе одно непреодолимое и неожиданное желание: ему хотелось, чтобы она заснула. Он целовал ее в закрытые глаза, в переносицу, и она затихла, задышала сначала тихо и неровно, а потом все ровнее, легче и спокойней. Он смотрел на ее бледное и усталое лицо, на закрытые глаза, на приоткрытый рот с бренной складочкой сбоку, на поблескивающий в ночном свете золотой зуб, на чуть вогнутый откосик лба под твердой и будто пыльной льняной челкой, которую он поднял, как кустик придорожной травы, и обнаружил там летнюю веснушчатую пятнистость. Она спала все вольнее в его руках, все глубже и сильнее дыша и словно куда-то двигаясь, и он, помогая ее сну, храня его, сам будто куда-то несся вместе с этим нарастающим движением.
Чуть
Потом зазвонил телефон, и в нем раздался негромкий, показавшийся Павлу торжествующим голос жабовидной бандерши:
– Девушку позовите-ка мне, пожалуйста.
– Ой, это я так заснула у тебя?
– дисциплинированно вскочила Даша и подошла к трубке.
Он помог ей одеться, причем сначала неправильно, не той стороной натянул на нее шерстяную кольчужку. Стоя перед ним собранная, накрашенная, с сумочкой, в туфлях почти одного с ним роста, она сказала:
– Ну ладно, красотулечка, спи, - и ушла семенящей походочкой.
До утра он, не сомкнув глаз, пролежал в постели. Кто-то бегал по коридору, слышался женский щебет, низкие мужские голоса, а перед глазами, дыша, вздымался синий океан, качая ржавые корабли, тянула тощую руку нищенка, и наплывало сухой, летящей красотой лицо спящей Даши с поблескивающим золотым зубом в чуть приоткрытом рту. Он хорошо помнил родинку рядом с бьющейся жилкой на ее шее, подтянутый живот с маленьким и неглубоким пупком, другие подробности, и только это ее лицо ослепленная и будто засвеченная память отказывалась воспроизвести в точности.
Он помнил, как в один момент Даша простонала заученное: "Ах, я умираю", и стало нестерпимо больно за слабость, неубедительность этого "я умираю", за то, что вот она, дуреха, старается, отрабатывает, а сама уже так устала, что чуть дали покоя, и заснула как убитая. Он думал о том, что она будто состояла из двух частей: из игривой обложки и щебета - и другой Даши, которая, гладя его бороду, рассказывала про острова, про гребешков и крабов и про то, как ее отец, рыбак-путинщик, когда они с сестрой были маленькими, щекотал их бородой. Он представлял Дашины синие глаза, все ее загорелое, тонкое и богатое тело, как оно лежит в синем океане, колыхаясь вместе с ним, с детства освященное, омытое этим океаном, и завидовал этому океану, и ревновал, и эта ревность была во сто крат сильнее мелкой и бессмысленной ревности ко всем гостиничным пьяным мужикам, бритым дельцам с топорными лицами и воняющим приправами китайцам, которые, как мазутные пузыри на синей воде, только качались и качались где-то рядом, но не смешивались, не приставали к ее легкой душе.
4
Утром у Василича в номере Серега, все время о чем-то сосредоточенно думавший, вдруг сказал:
– Валька, ну, конопатая-то эта, - стельная.
– Чего?
– не понял Василич.
– Кормит! Вот чего!
– Тру-у-ба!
– протянул Павел.
– Как Серьга ее по коридору волок, - ухмыльнулся Василич, - как козу.
Вскоре появился Леха, и они вышли из гостиницы.
Машина стояла на той стороне, и по этой тесной, в берегах грязного снега улице плотным потоком, тарахтя дизелями, нос к корме двигались: "тойота-сурф", "мицубиси-диамант", "ниссан-лаурель-медалист", "исузу-бигхорн", "тойота-креста", "хонда-аскот", "ниссан-цефиро", "тойота-марк-два", "тойота-виста", "тойота-грация", "тойота-корона", "сузуки-эскудо", "хонда-вигор", "тойота-кариб", "ниссан-сафари", "тойота-чазер", "мицубиси-паджеро", "тойота-спринтер", "ниссан-глория", "тойота-цельсиор", "тойота-краун", "тойота-люцида", "тойота-корса", "мицубиси-делика", "тойота-калдина", "ниссан-пульсар", "тойота-виндом" - все с правыми рулями, и снова "тойота-сурф", "мицубиси-диамант", "ниссан-сафари" -
и так до бесконечности. У многих машин не было поворотников, фар, бамперов.Леха вез их по узким, по выражению Василича, "под лошадей сделанным" улицам, то ныряя вниз, то взмывая на подъем. Громоздились по склонам сопок дома с облезлой краской, парили трубы теплотрасс, и то наплывала низкая морская облачность, то выглядывало теплое солнце, освещая горы льда и грязного снега по краям улиц, допотопные одноокие трамваи и японские грузовики с парными квадратными глазками и зелеными огнями на крышах кабин. Главный автомобильный рынок, "Зеленый угол", располагался на голой сопке. Туда по извилистой и местами почти вертикальной обледенелой дороге отчаянно, как на ралли, скрежеща и воя шипованными шинами, юзом съезжая обратно, лезли автомобили. Перед Лехиным "аккордом", не одолев подъем, сползала, бешено вращая колесами, длинная белая "креста", и тут же, едва не задев их, пронесся, взревя дизелем и подлетая на кочках, "хай-люкс" с каким-то прыгающим движком в кузове и дугой над кабиной, в которой заправски сидел почти школьник.
Над многоверстными безмятежно-синими океанскими просторами, над далекими заливами, сопчатыми грядами и островами стоял грязный, заледенелый, каменистый опупыш, заставленный бесконечными сверкающими рядами машин, возле которых толклись обветренные мужики в коротких меховых кожаных куртках и высоких шапках из выдры. В небе плавал огромным и единым крылом гриф. На самом верху этого бугра, задрав хромированный кенгурятник, стоял на фоне неба черный "сурф" с подложенными под колеса камнями и размашистой надписью "Т/х Корсаков" на ветровом стекле. Павел разговорился с бродившим рядом мужичком, бывшим охотником, рассказавшим, как тигр порвал трех его собак. Прощаясь, они пожали друг другу руки, и мужичок сказал с улыбкой сожаления:
– Видишь как: был охотник, а теперь тачками торгую. Ну давай, удачи тебе. А насчет "сурфика", мужики, думайте. Да и отдаю даром, себе в убыток.
А Павел думал, спускаясь с горы к машине, что ведь не поставишь, не объединишь всех из-под палки, разве только общей и страшной бедой, что отдельно все, сами по себе, живут, но иногда, бывает, перевяжутся два человека разговором о чем-нибудь третьем, постороннем на вид, о рыбалке или собаках, и меж словами вдруг так явственно что-то могучее и общее забрезжит.
Вечером после прикидочных поездок по стоянкам мужики отдыхали, на следующий день купили черно-синий "сурф" и к ночи снова оказались в баре. Даша была в том же наряде, только оранжевые чулки сменили черные из сетки в крупный ромбик. Почти сразу они с ней ушли в номер.
Губы ее были ярко накрашены, ресницы растопыренно торчали, Даша сидела на кровати, теребя плотную и широкую резинку от чулка:
– Хочешь, пойду сниму помаду, а то перемажу тебя всего. Как ты меня усыпил в тот раз...
– И с задумчивым недоумением добавила: - Мне с тобой... странновато.
...Павел лежал, налитой усталостью и одновременно ясный, бессонный, чувствуя в себе странное сочетание проспиртованности и стерильности от въевшегося мыла, зубной пасты. Постоянно хотелось пить. На тумбочке стояла минеральная вода, к которой он прикладывался, сгибая руку с бутылью, и, как это бывает у сильных и длинноруких людей, мышца, съезжая вверх, собиралась крутым бугром, обнажая худую часть руки.
Даша лежала, облокотясь на его грудь с пожизненным крестьянским багровым треугольником и выпуклыми мышцами. Он снова захотел пить и, что-то задумав, прищурился, но едва произнес: "Набе...", как она понимающе кивнула, набрала воды в рот и, закрыв глаза, поцеловала его, нежно отпуская минеральную прохладу короткими порциями.
Некоторое время они лежали молча.
– Тебе хорошо со мной?
– вдруг спросила Даша.
Павел первый раз в жизни сказал "да!" с такой безоглядной уверенностью, а потом зазвонил телефон, и собранная Даша, пританцовывая, прощебетала свое:
– Ну ладно, красотулечка, я пошла. Спи.
– И вдруг, постояв, добавила: - Я тоже спать поеду.
Павел медленно оделся, постучался к Сергею, тот с открытыми глазами лежал на всклокоченной кровати. Павел отвалился в кресло: