Господин Руссе
Шрифт:
— Сударь, — сказал я, повышая голос, — разве вы не слышите, что госпожа баронесса спрашивает, хорошо ли вы доехали?
Старик ничего не ответил. Он гладил своего дрянного пуделя.
— Что за отвратительная собачонка! — сказала баронесса. — Каково мне выносить это приятное общество! Но послушайте — где барон ухитряется находить подобных управляющих? Недаром я сказала сегодня, что он специально выискивает самых невыносимых!
— Сказать правду, — ответил я, — этот кажется мне очень странным. Не понимаю, как господин барон сможет беседовать с ним о делах, раз он не услышит и пушки.
— К тому же ему по меньшей мере сто лет! — продолжала баронесса. — Очевидно, муж считал, что прежний был чересчур молод. Да, вот фантазии моего супруга, такие фантазии могут взбрести в голову ему одному! Послушайте, давайте попытаемся отправить его спать… Сударь! Господин Бюиссон! Господин управляющий!
Баронесса
— Этот процесс, — сказал вдруг управляющий, — запутан, запутан, очень запутан. В нем разбираюсь только я один. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме меня, мог закончить его. Настоятель уверяет, что…
Тут он заговорил с поразительной быстротой, с необыкновенным возбуждением. Не ждите от меня повторения его речей — один только дьявол или какой-нибудь старый опытный крючкотвор смог бы его понять. Для меня, а тем более для баронессы, это была китайская грамота. К тому же по мере того как он говорил, со мной, да и с баронессой, как она мне потом рассказала, происходило что-то странное. Мы слышали его слова, но они тут же исчезали из нашей памяти. Мы не смогли бы повторить ни одной его фразы, и эти фразы никак не воспринимались нами. Мы заметили, что он как будто и сам не понимал, не сознавал, что именно он говорит; он бросал слова словно в пустоту, и нам казалось, что он то бессмысленно перескакивает с предмета на предмет, то в тысячный раз повторяет одно и то же. Но, в сущности, его речи не достигали нашего рассудка. Его голос только касался нашего слуха, но не проникал в глубь нашего существа. Мы вдруг словно бы оказались заперты в сундуке. Лицо старика, весь его вид резко изменились; не переставая говорить, он продолжал меняться. Он словно на глазах старел с каждой минутой. Не знаю, как выглядят двухсотлетние люди, но бесспорно, что сначала он представлялся мне столетним, а потом его возраст как бы удвоился, утроился. Кожа приклеилась к костям! Глаза, которые несколько мгновений блестели и даже сверкали от яростной злобы, начали вдруг блуждать, взгляд сделался растерянным, мрачным, потом затуманился, стал тусклым, застыл и наконец совсем погас. Голос его тоже постепенно угас, лицо съежилось. Одежда обвисла и как бы стала влажной на его чахлом теле. Рубашка, сначала показавшаяся нам белой, приняла землистый оттенок и как будто запахла плесенью. Собака встала на ноги и завыла, вторя ветру, рычавшему снаружи. Мы не заметили, что свечи в канделябрах постепенно догорали, и вот погасла последняя. Баронесса тревожно вскрикнула и стала звонить в колокольчик. Никто не явился, но мне удалось отыскать непочатую свечу в другом канделябре и зажечь ее. Мы были одни. Старичок успел выйти так же бесшумно, как вошел.
— Слава богу! — воскликнула баронесса. — Не знаю, что я чувствую, но, кажется, со мной чуть было не случился нервный припадок. Я никогда не видела ничего более мучительного, чем это крошечное привидение. Ведь это было настоящее привидение, правда, сударь? Можете вы понять, как мог мой муж связаться с подобной мумией? Глухой, столетний, сумасшедший — ведь сверх всего он еще и сумасшедший, вы согласны? Что такое он нам наговорил? Я ничего не поняла, ничего толком не слыхала… словно передо мной трещала старая сорока. Вначале это рассмешило меня, потом мне надоело, потом стало меня раздражать, а потом испугало, так испугало, что я задыхалась, что мне сдавило грудь, что мне захотелось зевать, кашлять, плакать, кричать… кажется, под конец я и в самом деле что-то закричала. Я ужасно боюсь сумасшедших и маньяков! Ах, я не хочу, чтобы этот человек провел здесь целые сутки, я и сама сойду с ума.
— Господин барон ошибся относительно возраста и умственных способностей этого бедняги, — ответил я, — Разумеется, он впал в детство.
— А муж будет уверять, что нет. Вот увидите — он скажет мне, что управляющий молод и приятен… Но пусть он выгонит его, или я уеду… Ах, боже мой! — вскричала она. — Знаете, который час?
Я взглянул на стенные часы. На них было три часа утра.
— Как! Этот человек проговорил с нами три часа кряду? Он был в бреду, тут не может быть сомнений.
С минуту мы молчали. Оба мы не могли понять, каким образом сумели выдержать
три часа его усыпляющей болтовни, не будучи в силах прервать ее и не замечая, сколько времени она длилась, несмотря на всю скуку и досаду, какую она в нас вызывала. Внезапно баронесса рассердилась.— Не понимаю, — сказала она, — почему вы не прервали его и не нашли любого способа, будь он приличен или неприличен, избавить меня от такой пытки. Ведь сделать это должны были именно вы.
— По-моему, сударыня, я был не вправе распоряжаться в вашем доме, разве только вы сами дали бы мне это право…
— А скорее всего, я просто спала, да, может быть, и вы тоже.
— Клянусь вам, что не спал! — вскричал я. — Ведь я невыносимо страдал.
— Я тоже, — ответила она, — мне было жутко, я была парализована. Я ужасно боюсь сумасшедших и маньяков — впрочем, я уже сказала вам это. Но вы… значит, вы тоже испугались?
— Пожалуй, нет, сударыня, но я оцепенел от ощущения чего-то необычного, от какого-то отвращения…
Я попытался объяснить ей, что это досадное вторжение в разгаре сцены, которую я играл с таким жаром и искренностью, причинило мне боль.
— Полно! Вы тоже испугались! — возразила баронесса с убийственным презрением, — Да! Мы прекрасно провели эту бессонную ночь, нечего сказать! Завтра у меня будет мигрень. Будьте любезны посмотреть в доме, в конторе, на кухне, встал ли уже кто-нибудь из людей, потому что сколько я ни звоню в колокольчик, хоть разбей его, все равно никто не приходит. Очень странно. Уж не заснула ли моя горничная и остальные слуги летаргическим сном?
Легко сказать! У нас оставалась только одна свеча. Унести ее было бы неприлично, а я никого здесь не знал. Ни в голове у меня, ни в сердце не было теперь и следа; любовных устремлений. Баронесса казалась мне сварливой, властной и глупой. В просторной гостиной было холодно и темно. Я чувствовал себя утомленным поездкой и в высшей степени недовольным своим пристанищем. Я вышел из гостиной и пошел наудачу. Ощупью, натыкаясь на мебель, я добрел до прихожей, зашагал по коридорам; я кричал, я стучал во все двери. «Если я разбужу барона, — думал я, — он сочтет весьма странным, что ни я, ни его жена еще не спят в три часа утра. Ну и пусть! Они как-нибудь объяснятся друг с другом — мне-то какое дело».
Наконец я открываю последнюю дверь, вхожу в просторную кухню, слабо освещенную старой лампой, и вижу там нашего старикашку — он сидит на соломенном стуле возле очага, который почти угас. Его пудель оскаливает зубы. Бедняга устроился крайне неуютно, и мне жаль его! Я хочу его разбудить — ведь, кажется, он заснул. Но он говорит мне: «Холодно, холодно, очень холодно». Он не слышит ни слова, вокруг — ни души. Я зажигаю свечу, обхожу снизу доверху весь дом. Ни лакеев, ни горничных. В этом крыле замка никто не ночует. Я возвращаюсь в гостиную, чтобы, несмотря на риск быть принятым за глупца, спросить хозяйку, в какой части ее владений можно откопать ее слуг. Но баронесса, потеряв терпение, уже ушла к себе, унеся с собой свечу, и лишь жалкий огарок, найденный мною в кухне, угасал теперь в моих руках. Как отыскать мою комнату в этом лабиринте коридоров и лестниц, да еще ощупью, в темноте? Ничего нет глупее положения человека, который тратит целый час, чтобы найти приличное место для сна. Я отказываюсь от этого намерения. Ко всем чертям баронессу, пусть укладывается без помощи горничных! Пусть старик управляющий мерзнет в кухне со своей собакой, мне-то что! Я обойдусь без спальни, без кровати, без слуги, но не стану мерзнуть!
Рассуждая таким образом, я засовываю в камин три огромных полена, пододвигаю к огню большую софу, закутываюсь в широкую скатерть и засыпаю глубоким сном.
Слуги, которые ложились спать рано, вставали тем не менее очень поздно. Да, пора было приехать управляющему, потому что дела в гернейском замке шли из рук вон плохо. Как только рассвело, я успел разыскать свою спальню — мне помог мой чемодан, стоявший у дверей, — раскрыть постель, чтобы сделать вид, будто я провел там ночь, и совершить свой туалет, прежде чем кто-нибудь мог бы обнаружить странный ночлег, устроенный мной в гостиной. Когда удар колокола пригласил меня к завтраку, я застал барона и баронессу в разгаре явной ссоры.
Барон, радуясь приезду г-на Бюиссона, приказал слугам пойти за ним, чтобы иметь удовольствие представить его хозяйке. А хозяйка пришла в ярость и сказала, что выгонит его, как только он покажется ей на глаза.
— Да что же это с вами, мое сокровище? — сказал наконец барон, выйдя из терпения, — Господину Бюиссону сто лет, он сумасшедший, он маньяк, он глухой!.. С чего вы это взяли, если никогда его не видели?
— Видела, сударь, слишком хорошо видела, с двенадцати до трех часов утра, и никак не могла от него отделаться.