Господа Магильеры
Шрифт:
– И верно, страшное, - вздыхает седой хауптман, потом моргает, вскидывает голову, - Эй, хозяин, ты, никак, спишь? А ну-ка еще две кружки господам полицейским!
ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ КЛАУС
Деревня встретила Клауса сухо и неприветливо. Не как соскучившаяся родная душа, ждавшая его возвращения четыре года. Скорее, как сердитая и сильно постаревшая женщина, которую он бросил на произвол судьбы. Теперь она со старческой желчностью
Переменилось многое. Пропала ивовая рощица у пруда, в которой он школьником любил пропадать по несколько часов кряду. То ли посекло снарядами, то ли сами жители порубили на дрова. Сам пруд выглядел темным и заболоченным и походил больше на большую грязную лужу. Нечего и думать было удить на его берегу пескарей на ивовую уду. Впрочем, какие уж тут пескари…
Да и дома, обозначившиеся в сером рассветном воздухе, претерпели изменения, хоть Клаус сразу и не смог разобрать, какие. Дома как дома, все знакомы, как родинки на собственной руке. Но проходя между них, он ощущал какую-то чужеродность, досадное несоответствие. То ли дома и верно как-то незримо изменились, то ли он сам, Клаус, стал другим. Четыре года, а?..
Наконец он понял, что его смутило. Дома, хоть и оставшиеся на прежних местах, обрели те признаки, которые обычно обретают обедневшие и опустившиеся люди. Давно не подновленная краска, рассохшиеся калитки, отсутствие стекол, заросшие сорняком дорожки. Все осталось на прежнем месте, но все изменилось. Деревня, которая снилась Клаусу в горячечных снах на передовой, деревня, мыслями о которой он забивал страх перед воющими гаубицами и треском пулеметных очередей, постарела и как-то осунулась, что лишь подчеркивалось тревожным рассветным свечением.
Клаус постоял немного на околице, чувствуя себя неловко, как на чужом пороге. Он шел от станции всю ночь и теперь едва держался на ногах. Большое и сильное прежде тело, способное когда-то приподнять двухгодовалую лошадь, ныло и жаловалось. Ужасно саднил засевший повыше колена осколок и каждый шаг давался немалым трудом. Когда-то Клаус считался первым здоровяком в своей деревне. Теперь он чувствовал себя немощным, как дряхлый старик. Четыре года на западном фронте сделают развалину даже из пышущего здоровьем парня. Клаус зачем-то нагнулся и подобрал с земли камень. Повертел машинально в руке, покатал на ладони. Прищурился, зачем-то разглядывая его. Затем щелчком отправил камень в заросли бурьяна. И зашагал, опираясь на свой импровизированный костыль. Он хотел увидеть знакомые очертания своего дома и в полной мере осознать то, что разум отказывался признавать. Что война окончена, а он дома.
Через два или три двора залаяла собака, встревоженная странным рассветным гостем. Из дома, охая и глухо ругаясь, выбралась какая-то фигура и двинулась к забору, проверять, кого принесло в такой час. По бесформенной бороде и сутулости Клаус узнал Феликса, старого кровельщика. Феликс ругал бесстыжую собаку, вздумавшую поднять тревогу посреди ночи, погоду, Господа Бога и весь окружающий мир. Клаус улыбнулся. Некоторые вещи изменить не под силу даже войне.
– Доброго утра, Феликс! – крикнул он через забор.
Кровельщик встрепенулся, как старая птица, испуганно дернулся, но вспомнил, видимо, голос.
– Клаус! – воскликнул он хрипло, даже руками всплеснув от неожиданности, -
Вот это дело! Клаус! Вот же оно как… Ну ты подумай. Собственной персоной!– Во плоти, как видишь.
– Вот это радость нашим палестинами, - забормотал Феликс, щурясь, чтобы рассмотреть собеседника, - Никак Господь Бог наконец проверил дальний ящик с корреспонденцией… С фронта, значит?
– А то откуда же.
– Отвоевался?
– Похоже на то. Третьего дня получил документы, сразу на поезд… Ну и вот.
Клаус не знал, что еще сказать. А старый Феликс, кажется, не знал, что еще спросить.
– Вовремя ты вернулся, Клаус. Нам сейчас штейнмейстеры позарез нужны. А тут наш магильер домой вернулся, то-то радости будет...
Клаус без всякой цели покрутил в руках посох.
– К сожалению, я больше не занимаюсь магильерством, - сказал он, - Хватит с меня этих штучек. Ухожу на покой.
– Это как это? – заволновался Феликс, щуря свои беспокойные выцветшие глаза, - Это как так? Со службы, что ли, уходишь?
Клаус шутливо козырнул ему, как какому-нибудь офицеру:
– Так точно. Бросаю кайзерскую службу. Кладу шапку на полку, знаете ли.
– Но ты же штейнмейстер, Клаус?
– Ну не по гроб жизни же мне лычки носить? Был штейнмейстер Его Величества кайзера сорок первого инженерного батальона, а стал просто Клаус. Такой вот фокус, понимаешь.
Феликс выглядел смятенным, на Клауса смотрел недоверчиво, точно пытаясь определить, не пытаются ли с ним, старым уважаемым кровельщиком, сыграть какую-то глупую шутку.
– Странные времена настали, - наконец сказал он, - Отродясь не слышал, чтоб кто-то магильерскую службу бросал по собственной воле.
– К чему она мне? Присягали мы кайзеру, а где кайзер сейчас, сам черт не разберет. Войну мы профукали. Что ж мне теперь, греметь шпорами на парадах? К чему? Так что я демобилизовался, забрал документы, да и махнул домой. Лучше тут жить, чем штейнмейстерскую лямку тянуть. Буду себе хозяйство вести, работать, воздухом чистым дышать, да как-нибудь и протяну без магильерских чинов. Вот так я думаю.
Феликс покачал головой.
– Ну Бог с ней, со службой. Главное, чтоб человек добрый был, а что за мундир на нем, неважно. Но ведь ремесло свое штейнмейстерское не бросишь? У нас тут половину домов, знаешь ли, смело. Чинить надо, печи класть, колодцы чистить, канавы копать… Работы невпроворот.
– И ремесло бросаю, - сказал Клаус и заметил в глазах Феликса настоящий испуг, сверкнувший, как линзы артиллерийского наблюдателя из-под маскировочной сети, - Закончилось мое ремесло. Как шеврон снял, так себе и приказ – отныне никаких магильерских приемов. Заживу, как человек. Даже кирпичика магильерством не подниму. Разве что руками. Рукам доверия больше.
– Вот же выдумал! – не сдержался Феликс, глядя на Клауса то испуганно, то сердито, а то и вовсе с каким-то непонятным выражением, - Ну как же это так? Чем тебе от магильерства плохо? Это же сила, дар… Не каждому дано валуны одним взглядом тягать! Не каждому, Клаус!
– Ну раз не каждому, так и я, пожалуй, перебьюсь.
– Подумал бы ты, пока не поздно. Ведь какая силища в тебе была! Вся деревня сбегалась смотреть, как ты огромными валунами жонглируешь, как простыми кеглями. А как ты рвы копал!.. Пальцами щелкнешь, нахмуришься, и только земля сама собой во все стороны летит… А как землетрясение в двенадцатом году остановил!..