Горят огни
Шрифт:
Пока у меня не было ни одного варианта, как выбираться, оставалось только тянуть время. За две недели я объявляла голодовку, предлагала Елисееву найти перстень при помощи гадалки с «Битвы экстрасенсов», выводила его на все существующие эмоции и даже пообщалась с приглашенным специально для меня врачом, но, естественно, ничего не вспомнила. Елисеев уже находился на грани того, чтобы позвать в дом гипнотизера или накачать меня наркотой в надежде, что в таком состоянии мое подсознание вспомнит то, что надо.
Я достала мужчину так крепко, что он уже пятый день как перестал играть в доброго дяденьку и снова запер меня в подвале. Не то чтобы разницы не было вообще никакой: всё-таки
— Мимо тещиного дома я без шуток не хожу: то им хер в забор просуну, то им жопу покажу! — с надрывом вопила я вслед покидающему подвал Елисееву. Сегодня настроение было как раз подходящим, а новой объявленной мной голодовке исполнился второй день.
Кое-что я всё-таки вспомнила: еще в апреле мы с Талей рассматривали бабушкину шкатулку с украшениями и видели там массивное кольцо с огромным красным камнем. Тогда ни я, ни сестра не знали, что оно относится к фамильным драгоценностям, да и в принципе что-то из себя представляет: мы пришли к выводу, что такой большой рубин — или гранат? — точно подделка, и толком не уделили перстню внимания. Интересно, а кто-нибудь в курсе, что Елисеев охотится за ним?
— Как же ты похожа на свою мать, — со злостью рычит Елисеев, оборачиваясь ко мне. Кажется, «Частушки» были уже лишними.
Я настолько вывела его из себя, что мужчина снова с силой прикладывает меня головой об стену; я замечаю, что его руки почему-то дрожат, но удар приходится настолько тяжелым, что я мешком оседаю на пол: не удивлюсь, если у меня треснул череп или что там еще бывает в таких случаях. Елисеев смотрит на меня, и я, привыкшая всё понимать по взглядам, не понимаю ни хрена: он стоит так еще с минуту, возвышаясь надо мной, а потом сплевывает себе под ноги и разворачивается к выходу. Хочется продолжить исполнение «Частушек», но у меня не выходит даже невнятный шепот, а в глазах стремительно темнеет. Я еще успеваю услышать, как лязгает и скрипит железная дверь подвала, а потом я не слышу, не вижу и, кажется, не чувствую ничего вообще.
Когда я открываю глаза, с той стороны слышен какой-то невнятный шум: это что же должно так греметь, чтобы было слышно отсюда, где почти что бункер? Похоже, у Елисеева какие-то проблемы: я уже пришла к выводу, что он не выносит громких звуков. Грохот становится всё отчетливее, и я не на шутку пугаюсь, когда в этой толстенной железяке появляется вмятина. Вот будет весело, если дом и вовсе взорвут, а я так и останусь на веки вечные в этом подвале, погребенная в руинах. Если честно, на более приятную участь я перестала рассчитывать еще в тот момент, когда вместе с Пересмешницей выигрывала время для Димаса и Талины.
Вопреки моим ожиданиям, никто ничего не бомбит — почти — но дверь сначала слетает с верхних петель, а затем неприятный звук заставляет меня зажмуриться, и очень вовремя: волна горячего воздуха поднимает вверх подвальную пыль и заставляет кусочки бетона отлетать от стен, и я стараюсь не открывать глаза подольше, чтобы в них ничего не попало.
Всё-таки разлепив глаза, мгновенно пересохшие от летающей вокруг пыли, я осматриваюсь. Толстый кусок металла больше напоминает сейчас скомканный тетрадный лист; в открывшемся проеме я вижу несколько человеческих фигур, и ближайшая кажется до боли знакомой: значит, вот так на самом деле умирают?
Они стоят вдалеке, там, куда не достала
ударная волна от взрыва. До подвала никому нет дела, да и до меня, собственно, тоже: все заняты перестрелкой. Наверное, свои мысли касаемо загробного мира я могу засунуть куда подальше: это всё еще Елисеевский дом, и я всё еще жива. Люди вооружены: кто пистолетами, кто автоматом — я плохо разбираюсь в оружии — и мне становится до жути неуютно, ведь всё, что я могу сделать, — это огреть кого-нибудь по голове туфлей. Неловкая ситуация, но мне ничего не остается, кроме как незаметно скользнуть в соседний коридор.В меня снова не попали только каким-то чудом, но даже споймать пулю всё равно не так жутко, как забирать оружие с трупа. Этот несчастный из многочисленной охраны Елисеева был совсем как живой, еще горячий, только с дыркой в голове и не дышал; конечно же, он не восстанет из мертвых и не придушит меня, и не выпьет всю кровь, и даже не съест мои мозги, но разжимать его пальцы и вынимать из них пистолет было так мерзко, что меня бы точно вырвало, если бы было, чем. Я до сих пор не осознала в полной мере то, что в конце июля убила одного человека броском ножа, а взрывом машины — как минимум пятерых.
Возможно, дело в том, что я видела тех людей только издалека и только при жизни; этого же я, наоборот, не встречала живым. Его пистолет был тяжелым, как и Костин, вот только если последний летом лег в руку как родной, то оружие Елисеевской охраны было еще и жутко неудобным; правда, других вариантов у меня не было. Черт, я даже не знаю, остались ли тут патроны. Я даже не знаю, где это посмотреть.
Чисто по-русски понадеявшись на авось, я стала пробираться к лестнице на первый этаж: глядишь, под шумок выберусь за забор, а дальше как-нибудь доберусь до дома. Черт, я ведь и не в курсе, в Москве я сейчас или нет. Ладно, в любом случае я объездила автостопом полстраны и здесь уж точно не потеряюсь: вряд ли Елисеев упек меня в какой-нибудь Владикавказ или Петропавловск и торчит тут сам уже третью неделю. Если мы не в Москве, то хотя бы не так далеко от нее.
Наверху почти что спокойно, не считая перестрелки, подобной той, что я видела в подвале. Не успела я обрадоваться, что хорошо запомнила примерный план здания, как прямо рядом со мной обрушивается стена, и только какая-то нечеловеческая сила заставляет меня отпрыгнуть подальше, а не в страхе замереть на месте. От неожиданности я нажимаю на курок, чудом не попав при этом в свою же ногу, и почти сразу же привлекаю к себе внимание. Блин, вот попала так попала.
Со всех ног, насколько это позволяют туфли, бегу к выходу, но мне преграждают путь, и я даже не задумываясь направляю пистолет на человека передо мной. Адреналин захлестывает так, что я с большим удовольствием перестреляю здесь всех, а потом и взорву дом заодно с Елисеевым, которого я, как ни странно, нигде не заметила. Не проходит и доли секунды, как мое неудобное, но всё же оружие оказывается выбитым из руки и отлетает на пол. Я уже готова задушить человека перед собой голыми руками, как слышу его голос и едва не валюсь с ног: это Ник. Я чуть не застрелила собственного брата.
— Походу мне всё-таки придется научить тебя стрелять, — бормочет он вместо приветствия. — И смотреть глазами, а не жопой.
От растерянности я не могу выдавить из себя ни звука, да что там, я даже пошевелиться не могу.
— Я нашел ее! — кричит Ник куда-то вдаль. — А где вторая? — теперь он обращается ко мне. Вторая…
— Зои нет, — стараюсь ответить как можно спокойнее, но получается плохо.
— В каком смысле нет? — невесть откуда к нам подлетает запыхавшийся Димас; судя по крови на одежде, он только что был в эпицентре событий.