Городу и миру
Шрифт:
Ведь если строй - авторитарный, то сразу же возникает вопрос: кто правители? На каком основании - при отказе от мифа построения "мировой безвластной коммуны" (Троцкий) - они будут инспирировать свое (чье - свое?) постоянное "избрание"? Как будут они (кто?) отличать от всех прочих этих "своих"? Солженицын обещает им (кому? Ведь сегодняшние не вечны!) сохранить их власть в обмен на радикальную трансформацию строя. Какой у них появился (ныне явно отсутствующий) стимул трансформировать его? Только прозрение, связанное с пробуждением национального чувства, вызванного "Письмом вождям"? Теперь, через годы, ясно, что не убедил их этот документ нисколько. Перейти к преобразовательной динамической (в сторону постепенной - при стабильном режиме - либерализации) авторитарности (лишь по форме, а по смыслу скорее демократии) могла бы только новая социальная сила, срезавшая при вершине нынешнюю власть посредством заговора и военного переворота. А для нынешних приемлем ли очерк нового строя, набросанный в "Письме вождям"? Судите сами:
"Невыносима не сама авторитарность,
Остаемся ли мы на почве реализма или переходим в мечтания, если предложим восстановить хотя бы реальную власть советов? Не знаю, что сказать о нашей конституции, с 1936 года она не выполнялась ни одного дня и потому не кажется способной жить. Но может быть - и она не безнадежна?" (I, 163-164. Разрядка Солженицына).
Как уже было упомянуто, все конституции СССР безнадежны, потому что в своих преамбулах и в ряде статей постулируют безоговорочный приоритет единственной (коммунистической) партии во всех вопросах внутренней и внешнеполитической жизни страны. Законы, отражающие "понятия всего населения" (а не представления правителей об этих "понятиях и воле", о "пользе" народа), как могут быть приняты, если не посредством свободного объединения граждан по близким взглядам, публикации этих взглядов, их свободного обсуждения и предпочтения гражданами на выборах лиц или групп, представляющих близкие им взгляды? Есть ли другой механизм, способный оперативно и нефиктивно "отражать понятия и волю населения"? Но не будет ли гласное выражение неподдельных понятий и воли всего населения уже демократией и не грозит ли оно авторитариям тем, что их не выберут даже и в малом числе в парламент, если они не угодят какому-то кворуму населения? А уж самостоятельность законодательной, исполнительной и судебной властей так же, как и действительная выборность и полномочность советов, и вовсе принципиально меняют структуру партократического государства, превращая его в представительную демократию. Такой строй был бы естественен для современной монархии, но никак не для монопартократической республики с "вождями" или "вождем" при вершине.
"Чтобы не задохнулись страна и народ, чтобы они имели возможность развиваться и обогащать вас же идеями, свободно допустите к честному соревнованию - не за власть! за истину!
– все идеологические и все нравственные течения, в частности все религии, - их некому будет преследовать, если их гонитель марксизм лишится государственных привилегий. Но допустите честно, не так, как сейчас, не подавляя в немоте, допустите их с молодежными духовными организациями (не политическими совсем), допустите их с правом воспитывать и учить детей, с правом свободной приходской деятельности. (Сам я не вижу сегодня никакой живой духовной силы, кроме христианской, которая могла бы взяться за духовное исцеление России. Но я не прошу и не предлагаю ей льгот, а только: честно - не подавлять.) Допустите свободное искусство, литературу, свободное книгопечатание - не политических книг, Боже упаси! не воззваний! не предвыборных листовок - но философских, нравственных, экономических и социальных исследований, ведь это все будет давать богатый урожай, плодоносить - в пользу России. Такая свободная колосьба мыслей быстро избавит вас от необходимости все новые идеи с запозданием переводить с западных языков, как это происходит все полвека, вы же знаете.
Чего вам опасаться? Неужели это так страшно? Неужели вы так не уверены в себе? У вас остается вся неколебимая власть, отдельная сильная замкнутая партия, армия, милиция, промышленность, транспорт, связь, недра, монополия внешней торговли, принудительный курс рубля, - но дайте же народу дышать, думать и развиваться! Если вы сердцем принадлежите к нему - для вас и колебания не должно быть!" (I, стр. 165, 166).
Что значит "- не за власть! За истину!"? Истины, циркулируя в обществе, предполагают своих персональных носителей - людей, группы единомышленников. Признавая противоречащими каким-то истинам действия власть имущих, тем самым противопоставляешь им себя или других носителей постулируемых истин. Хорошо, если власть имущие поддаются убеждению в бескорыстном споре, а если нет? Носители чуждых им истин должны отказаться от последних или поставить вопрос о некомпетентности власти. Чем ответит на это власть?
"Свободное книгопечатание - не политических книг, Боже упаси! Не воззваний! Не предвыборных листовок - но философских, нравственных, экономических и социальных исследований..." (Выд. Д. Ш.).
А если эти исследования будут совершенно объективно и беззлобно доказывать, что однопартийность, огосударствление крупной промышленности, "монополия внешней торговли, принудительный курс рубля" и многое другое из существующего и узаконенного в предлагаемой Солженицыным системе нецелесообразны с точки зрения общенародных интересов,
а власть упрется на своем? Не превратятся ли немедленно эти нелицеприятные исследования в факторы политические? Ведь и сейчас кремлевская власть и ее инонациональные двойники в других государствах только потому не допускают плюрализм в идеологии и в различного рода, казалось бы, совершенно неполитических исследованиях, что понимают: освобожденная мысль, используя опыт более чем полувека их властвования, неотклонимо докажет нецелесообразность строя, в котором - единственно - есть место для абсолютных привилегий монопартократии! "Чего вам опасаться?" А невозможности доказать свою правоту! Но Солженицын говорит еще и о раскаянии, и об амнистии политическим узникам (а потом набирать их снова? Ведь самопроявления политической мысли не переведутся! Они не переводятся даже в нынешних неимоверно тяжелых условиях).Пройдет не так много времени, и 9 июня 1975 года, в Нью-Йорке, выступая перед представителями АФТ-КПП (профессиональных союзов), Солженицын так скажет о том, почему "вожди" не допускают в границах своих владений свободного спора против официальной догматики. Добавим - и не полемизируют с внешними оппонентами: "...аргументов нет - а поэтому палка, тюрьма, концентрационный лагерь, психиатрический насильственный дом" (I, стр. 233). Так стоило ли просить у них права на "неполитическую" полемику (как просил Сахаров в своем меморандуме свободы слова и убеждений?). В их положении апостолов лжи любая истина есть политическая полемика с ними. У них нет аргументов в пользу марксизма, в пользу системы и основных принципов ее действия, для них убийственно честное сравнение с альтернативной системой - значит нефальсифицированная и неограниченная, без табуированной из политических соображений тематики свобода слова исключена. Она означала бы начало конца системы, ее трансформацию. Поэтому, едва приподняв пресс, как было во время хрущевской "оттепели", власть его тут же опускает снова: ей становится страшно(...
В преамбуле к тексту своего письма (январь 1974 года) Солженицын пишет:
"Это письмо родилось, развилось из единственной мысли: как избежать грозящей нам национальной катастрофы? Могут удивить некоторые практические предложения его. Я готов тотчас и снять их, если кем-нибудь будет выдвинута не критика остроумная, но путь конструктивный, выход лучший и, главное, вполне реальный, с ясными путями. Наша интеллигенция единодушна в представлении о желанном будущем нашей страны (самые широкие свободы), но так же единодушна она и в полном бездействии для этого будущего. Все завороженно ждут, не случится ли что само. Нет, не случится" (I, стр. 134. Курсив и разрядка Солженицына).
Не вся интеллигенция бездействует; свидетельство тому в период, о котором говорит здесь Солженицын, - не прекращаемые властью аресты и бесчеловечное ужесточение режима в местах заключения и психзастенках. И занята эта малая часть интеллигенции преимущественно философскими, экономическими, социальными, историческими и религиозными размышлениями, и скромной правозащитой, а не борьбой за власть. Горбачевская "оттепель" второй половины 1980-х годов ослабила гонения против инакомыслящих, но не легализовала независимую от партократии литературно-издательскую и общественную деятельность. Последняя существует и крепнет вопреки воле ЦК КПСС.
Отчаянная попытка Солженицына пробудить в "вождях" национальную совесть и ответственность вызвала целые потоки, в международных масштабах, критики - остроумной и неостроумной. Но "путь конструктивный, выход лучший и, главное, вполне реальный, с ясными путями", не был предложен никем. Уже это одно должно было бы испугать и насторожить мировую общественность. Ведь это доказывает, что конструктивного, мирного и благополучного пути из советской тоталитарной ситуации в либеральную не существует. Было бы судьбоносно важно для человечества, если бы в этом убедилась интеллектуально и политически активная часть народов, пребывающих ныне в ситуациях, которые легко могут оказаться предтоталитарными, о чем Солженицын твердит все годы своего пребывания на Западе. Сегодня нулевой эффект солженицынского "Письма вождям" заслоняется суетой горбачевской "перестройки". К моменту окончания этой книги мы сможем оценить по достоинству новый виток преобразовательской деятельности ЦК-ГБ. Одно можно постулировать с уверенностью уже сегодня: либо власть обретет готовность и смелость посягнуть на свои семидесятилетние устои, либо ни одной из поставленных ею перед собой позитивных целей она не добьется. Не исключено, что Горбачев в своем преобразовательном ажиотаже рискнет перечитать "Письмо" Солженицына и "Меморандум" Сахарова. Не будем гадать о том, чем это обернется - для СССР и для мира. Оба этих документа достаточно скромны в своих предложениях, но вряд ли они и сегодня приемлемы для монопартократической власти. Два главных предложения Солженицына: отказ от марксистско-ленинской идеологии и прекращение политики физического и идеологического экспансионизма - никакого отражения во внутренней и внешней политике Горбачева пока что не обрели. А посему бессмысленно говорить, как это сегодня иногда пытаются делать, о следовании нынешнего руководства КПСС рекомендациям "Письма вождям".
Солженицыну пришлось много говорить в его последующих выступлениях о "Письме вождям" - главным образом потому, что реакция существенной части общественности, отечественной и зарубежной, на это письмо вызвала его искреннее недоумение и огорчение. На пресс-конференции, посвященной сборнику "Из-под глыб" (Цюрих, 16 ноября 1974 г.; II, стр. 90-121), он выражает эти свои настроения. По убеждению Солженицына, "Письмо вождям" обсуждается так, словно этот документ вовсе не читан его критиками. Он говорит: