Город смерти
Шрифт:
— Сваливаем, — скомандовал Леон. — В машину, быстро!
— Давай еще поотвисаем, а? — не унимался Ходок.
— Не натрахался? — рыкнул Леон и устремился к БТР.
Абориген, сидевший рядом с ним, аж пригнулся.
— Что случилось? — спросила поравнявшаяся с ним Сандра.
— Может, и ничего, а может… — Он указал на ворон, припал ухом к земле, поднялся. — Пиздец!
Ходок влез последним и захлопнул люк. Вадим подумал, что знает пиздец в лицо. Оказалось, что нет.
Гибель деревни
Староста поселка, Герася по прозвищу Бугай, не заметил, как четверо горожан уехали. Он был
Герасю удивило, что вдруг гостей стало вдвое, нет, втрое больше. Он помотал головой и ущипнул себя за бедро. Не помогло. Пигалиц под рукой не оказалось, он взял остатки каравая, накрыл и сам понес гостям.
Идти было трудно, земля качалась, остатки каравая норовили соскользнуть с блюда.
Односельчане захлопали в ладоши и заулюлюками. Предыдущие гости подарили серебряные серьги, вдруг и эти на что-нибудь расщедрятся? Чуют городские дармовщинку, не брезгуют с нашими выпить! Герасю потом хвалить будут, а он сделает вид, что сам гостей зазвал… Дети — и муты, и нормальные — вскочили с насиженных мест и ринулись клянчить сладости. Детишки только на вид хиленькие, а на деле — проворные, ждут, чтобы стянуть чего или выпросить. Герася умилился, аж слезы выступили. Обычно осторожный, как лесной зверь, он размяк и любил весь белый свет, даже свою бабку, каргу одноглазую, любил, пусть ей сладко спится в земле за околицей…
Подойдя совсем близко, Бугай разглядел автоматчиков. Сморгнул слезы. Нет, не почудилось: фуражки, звезды на погонах, дула автоматов. В распахнутые ворота въехала машина, похожая на БТР на гусеницах. И еще одна. Остановилась.
Такое уже было. Бугай тогда был востроглазым пацаном, жрать в деревне стало нечего, и старосты повели всех — старых, малых — к Москве. Мол, там научники-лунари, добрые, справедливые, все у них есть: и лекарства, и еда. У земельников-то и горсти полбы допросишься… На подходах к городу беженцев встретили. Такие же люди в камуфляжной форме, с автоматами. Бугай до сих пор помнил липкий страх и мокрые штаны, залп поверх голов и холодное «убирайтесь», брошенное молодым, дрожащим от ненависти голосом. Староста тогдашний пошкандыбал к солдатам, на колени упал… Так его и пристрелили. На коленях. И потом гнали беженцев, как стадо поросей, постреливая для острастки.
Бугай попятился, протягивая растерзанный каравай.
— Стоять! — приказал ближайший солдат. — Руки вверх!
Голос у него был молодой. И дрожал от ненависти. Бугай продолжал пятиться, поднос с хлебом в его руках ходил ходуном, губы тряслись.
— Не… не у… бивайте! Не у…
Споткнулся. Замер.
Дети нерешительно остановились перед серьезными дядьками, Змейка набралась смелости, протянула тощую ручку и растянула губы, обнажая изъязвленные беззубые челюсти. Солдата перекосило, и он отшвырнул девочку ногой. Змейка отлетела, навзничь упала на землю. И осталась лежать у ног старосты. Остальные дети с визгом бросились врассыпную. Пожар паники перекинулся на взрослых. Вскакивая со скамеек, они переворачивали тарелки, били посуду, оставшуюся с лучших времен, и бежали к огородам, чтобы уйти в лес, но военные уже окружили площадь.
— Стоять! — следом за приказом застрекотал автомат.
Пока что — поверх голов. Бугай хорошо понимал: надо слушаться, надо повиноваться, иначе перебьют всех. А так авось и не тронут. Тогда,
в его детстве, обошлось одной смертью, слабые все были, робкие… Из нынешних одни старики помнят, что тогда было, а на свадьбе-то молодежь гуляет… Сельчане взвыли одновременно. Сотня воплей слилась в протяжный стон. Истошно заорал младенец, ему ответил другой.Бугай не двигался, смотрел прямо в дуло, откуда на него взирала смерть. Размахивая руками, подошел, по-видимому, командир, выбил из рук каравай. Поднос упал рядом с корчащейся Змейкой.
— Кто главный? — рыкнул он.
— И… и… йя, — выдавил из себя Бугай.
Командир вынул из нагрудного кармана рисунок и сунул под нос:
— Видел его?
Молодой парень, волосы светлые, длинные…
— Не. — Староста замотал головой.
Удар в живот. Захрипев, Бугай рухнул на колени. Чужак схватил его за волосы. Седые патлы держались некрепко и, когда солдат рванул вверх, остались в руке лунаря. Встряхнул рукой, будто змею отбросил. Схватил за ухо.
— Он здесь был. Не ври.
— Был, был, — закивал Бугай, при каждом кивке он рисковал лишиться уха. — Но не он. Другие были.
Застрекотал автомат. Заголосила баба. Староста старался не смотреть по сторонам. Лучше не знать, что происходит. Только бы сельчане стояли смирно. Только бы не злили лунарей… А Бугай уж возьмет на себя переговоры, он ученый, он с лунарями умеет, главное, только бы лунари не нервничали. Слушаться, угождать…
— Говори. Кто. Сколько. Как вооружены.
Леон — сильный, здоровый, городской… А Бугай — старый и слабый, и деревня на нем, бабье безмозглое, муты полудохлые, ребятня… урожай по осени собирать, к зиме готовиться, грибы и ягоды сушить, хоронить и принимать роды — все на Герасе. Всем жить хочется. Кому хуже — детишкам, Змейке вон или Леону с приятелями? Тут и выбирать не из чего.
— Четверо, — Бугай затрясся, — Леон, Ходок, девка и пацанчик.
— Он? — и снова тычет бумажкой в лицо, но рисунок расплывается перед слезящимися глазами.
— Да, да, он, — сказал Бугай, хотя не узнал человека.
— Где они? Куда шли? Отвечай, мр-разь!
— Не знаю!
Удар. Еще удар. Бугай повалился на землю, поджал ноги и заскулил. Подбежал солдатик, что-то забормотал. Что, Бугай не слышал: в ушах звенело. Командир напоследок саданул по почкам.
Солдаты забегали вокруг напуганных сельчан, рассредоточились. Лунари шарахались от мутов, будто могли заразиться… Часть солдат устремилась к гусеничным машинам. Взревели двигатели.
Фигуры в защитных костюмах засуетились.
Вот бежит, медленно перебирая ногами, Анит, за ней — два мута. Юбка у Анит задралась, и видно из положения лежа, что «булок» — три… Бежит за лунарем, руками всплескивает, тянется к нему, дурища. Лунарь оборачивается, бьет ее по лицу. И верещит, будто его ударили. Анит падает, держится за щеку.
Вот Бочка — этому до фени, сидит на земле, еду упавшую подбирает, жрет. Бабы мечутся, хватают детей на руки, своих, чужих, без разбора. Мужики к солдатам лезут — а те отгоняют их. Страшно солдатикам.
И вдруг струя пламени поглотила людей, перевернутые столы, лизнула крайние избы. Пламя казалось жидким, в огненной реке по инерции двигались темные силуэты. Занялись деревянные избы. Огонь потек в лес. Пламя гудело, трещало и «стреляло» кровлей, милосердно заглушая крики людей.
Когда выключили напалм, черную поляну усеивали скорчившиеся обугленные тела, чадили головешки столов; как факелы, полыхали избы. Ветер швырнул в лицо пепел, завоняло жженой резиной и горелым мясом. Человеческим мясом.