Чтение онлайн

— Ну? В чем дело? Хочешь услышать, чем кончилась сказка?

Я кивнул, хотя вопрос показался мне последней черной шуткой, которую он собирается сыграть со мной, прежде чем перерезать бумажным когтем горло.

Но Гомунколосс сказал только:

— Отлично. Ты, конечно, спрашиваешь себя, причем тут бумага. Почему узник здесь, хотя я так велик и силен и бояться мне некого. Почему бы мне не подняться и просто не вырвать Смайку сердце из жирного туловища? И вообще, зачем Смайк изгнал меня в катакомбы, если так высоко ценил мое литературное дарование?

На все вопросы Тень-Короля я ответил кивком. По всей видимости, я напрочь лишился дара речи. Попытайся я в этот момент заговорить, у меня вышло бы лишь кряхтение.

Тень-Король вернулся на свой трон, и, заметив, что их господин и повелитель успокоился, живые книги придвинулись ближе.

— Фистомефель Смайк все объяснил, когда я еще лежал привязанный у него в лаборатории, — сказал Гомунколосс. — И прежде всего про бумагу. Подойдя совсем близко, он многочисленными ручками стал гладить покрывающие меня позолоченные обрывки.

— Знаешь, что это за бумага? — спросил он. — Это древняя тайная бумага

букваримиков. Тех букваримиков, которые много веков назад жили и работали в подземельях Книгорода и которых терзал панический страх, что их тайное знание, их драгоценные записи и рисунки могут выкрасть и употребить во зло ученые из верхнего мира. Потому они разработали сложную тайнопись, задуманную так, что и по сей день ее никто не расшифровал — я сам обломал на ней зубы. Но пугливым букваримикам этого показалось мало, слишком мало! Они создали сорт бумаги, которая настолько чувствительна к свету, что возгорается, как только на нее падает хотя бы единственный солнечных лучик, да что там, даже если ее касается лунный свет. Бумагу, которая может существовать лишь во тьме катакомб. — Убрав ручки, Смайк довольно усмехнулся. — С этих пор их тайная бумага вместе с тайным письмом — твоя новая кожа. Мы пропитали ее различными букваримическими составами, а после прикрепили к твоему телу особым книжным клеем, который не возьмет ни один растворитель. Если попытаешься сорвать ее, сам себя порвешь на куски. — Смайк погрозил мне несколькими пальцам. — Добыть столько редчайшей бумаги было не просто, но благодаря моим разнообразным связям мне это удалось. Ты даже представить себе не можешь, сколь ценным она тебя делает. Мы израсходовали на тебя невероятное число старых пергаментов, разодрали в клочья сотни записных книжек букваримиков, а обрывки аккуратно наклеили на части твоего тела, прежде чем снова их сшить. Слой за слоем, слой за слоем. Вот почему ты такой большой — на одну треть ты состоишь из бумаги. Если не считать возгораемости, этот материал исключительно прочный и выносливый. Ведь букваримики создавали его, чтобы их записные книжки сохранились на века. Но, как я уже говорил, достаточно одного солнечного или лунного луча, чтобы ты превратился в сноп пламени. Глубоко внизу, в темном изгнании катакомб ты сможешь вести долгую, долгую жизнь. Но на поверхности Книгорода сгоришь за несколько секунд.

— Так не высовывай нос наверх, дружочек! — вставил откуда-то сзади Клавдио Гарфеншток.

— Еще я позволил себе добавить тебе несколько органов, — продолжал Смайк. — Ты, конечно же, слышал про эксперименты, которые ставили на живых книгах букваримики. Заодно был достигнут невероятный прогресс в создании искусственных органов, к сожалению, по замонийским законам их использование запрещено. Я пересадил тебе новое сердце, работающее от алхимической батареи. Печень мы тебе сложили из печенок пяти быков, — такая продержится пару столетий. В мозгу у тебя теперь железа, когда-то принадлежавшая дикой горной горилле. Она управляет твоей яростью. Один особо могучий охотник за книгами согласился отдать тебе кое-какие мышцы — после того как почитал мои опасные книги. И нельзя забывать про орган, который большинство даже органом не считает: про кровь.

Подойдя к шкафу, Смайк достал большую пустую бутыль.

— Мы осмелились немного освежить тебе кровь. Благородной малостью. Самой благородной на свете. А именно, целой бутылкой кометного вина. Самого дорогого вина в Замонии. Видишь, на расходы мы не скупились.

Смайк небрежно бросил бутыль в угол, где она разлетелась дождем осколков.

— Говорят, смесь вина и крови в кометном вине вечна и дарует непреходящую силу. Иными словами, теперь в тебе бурлит своего рода источник вечной молодости. Но гораздо любопытнее мне кажется тот факт, что кометное вино проклято. А значит, теперь это проклятие носишь в себе ты. Что в конечном итоге делает тебя трагическим персонажем. Романтично, правда?

Червякул поглядел на меня с наигранным сожалением.

— Ну еще мы поменяли в тебе то и се, часть оставили органической, часть сделали механической. Не стану сейчас надоедать тебе подробностями. По своей энергии и новым способностям ты сам все поймешь, когда окончательно оправишься. При здоровом образе жизни ты протянешь в катакомбах несколько столетий.

Подойдя к лабораторному столу, он начал набирать в шприц желтую жидкость.

— Но у тебя ведь есть и другие вопросы! К чему, скажите на милость, столько хлопот. Почему бы нам просто тебя не убить? Но и на то есть простая и убедительная причина. Дело обстоит так. На поверхности Книгорода у меня все схвачено, а вот катакомбы — совсем другая история. Видишь ли, у меня нет никакой возможности, вмешиваться в тамошние дела. В последнее время охотники за книгами чересчур уж распоясались. Опасно расплодились. Стали слишком жадными. Слишком глупыми. И кое-кто, особенно полоумный мясник Ронг-Конг Кома, стали слишком уж могущественными и надменными. Короче говоря, я хочу, чтобы ты немного навел среди них порядок. Поэтому я сделал тебя таким сильным. Таким большим. Таким опасным. Я хочу, чтобы ты немного проредил их ряды. Сделаешь это для меня? — Смайк ухмыльнулся. — Знаю, что ты сейчас думаешь! Ты думаешь: «Да ни за что на свете я не стану подручным Фистомефеля Смайка!» Но и об этом я позаботился, а именно, дал знать охотникам, что за твою голову назначена солидная награда. А Ронгу-Конгу Коме пообещал самую большую. Если ты не пойдешь к ним, они придут за тобой. Они же понятия не имеют, насколько ты силен. Пока об этом не станет известно, ты уже больше половины отправишь на покой. Сам ты бессилен что-либо изменить: как только окажешься внизу, они будут наступать тебе на пятки. И поверь мне, я уж позабочусь о том, чтобы ты появился под гром литавр. — Смайк рассматривал жидкость в шприце. — Ты ведь теперь ходячая книга. Самая редкая, самая ценная и самая опасная, а потому самая желанная во всех катакомбах. Ты — то, из чего творятся легенды. А это приводит к последнему и, вероятно, самому животрепещущему вопросу: зачем я собственно придумал тебе такое применение. Ты ведь мне ничего не сделал! Ты ведь показал мне связку

рукописей — только и всего. Чем же ты так для меня опасен?

На мгновение риторический вопрос Смайка повис в воздухе, червякул молчал, нагнетая напряжение.

И Гомунколосс тоже выдержал мучительно долгую паузу. Я изо всех сил подавлял в себе любые вопросы или замечания. Даже живые книги нетерпеливо завозились. Наконец Гомунколосс продолжил:

— Тогда я скажу тебе, в чем истинная причина. Ты слишком хорошо пишешь. — Хрипло рассмеявшись, Смайк поднял шприц. — В отличие от нашего бесчувственного друга Клавдио, я способен отличить хороший текст от дырки в бублике. Я прочел все твои произведения, включая историю про писательский блок. И должен сказать: еще никогда мне не попадалось ничего, столь сильного. Никогда! Твой рассказ заставлял меня смеяться и плакать, принуждал забыть про заботы и повергал в отчаяние. Короче говоря, в нем есть все, что должно быть в поистине хорошей литературе. И еще чуточку больше. Да что там, много больше. Гораздо больше! В одной-единственной твоей фразе заключено смысла больше, чем в некоторых книгах. И твои произведения пронизаны Ормом. Ормом такой интенсивности, какой я не видел ни в одном другом произведении. Я ввел твои стихи в ормометр букваримиков — и все алхимические батареи перегорели! Ты горячий, друг мой, — слишком горячий! — Смайк выжал из шприца последние пузырьки воздуха. — Давай выражусь проще. Если ты здесь, в Книгороде, опубликуешь хотя бы одну книгу, книжный рынок всей Замонии полетит в тартарары. А книжный рынок Замонии — это я. Твоя манера письма настолько совершенна, настолько чиста, что, столкнувшись с ней, уже ничего больше не захочешь читать. Она показывает, насколько посредственно все, что мы обычно читаем. Зачем тратить время на всякую ерунду, когда можно раз за разом перечитывать твою книгу? А знаешь, сколько сил и времени потребовалось, чтобы добиться в замонийской литературе именно нынешней отрегулированной и управляемой посредственности? И что еще хуже: ты можешь основать школу! Вдохновлять других писателей сочинять, как ты. Стремиться к Орму. Писать меньше, но лучше.

Червякул поглядел на меня так, будто искал понимания.

— Проблема в том, чтобы зарабатывать деньги — много денег! Нам не нужна великая, безупречная литература. Нам нужна посредственность. Барахло, хлам, массовый товар. Все больше и больше. Все более толстые книги ни о чем. В счет идет лишь проданная бумага, а не слова, которые на ней напечатаны.

Смайк выискал нужное место у меня на бедре, завел меж клочков бумаги полую иглу и вонзил ее мне в плоть.

— В общем и целом, — продолжал он, — с твоего появления на свет ты стал вымирающим видом. Ты одновременно первый и последний в своем роде. Ты величайший писатель Замонии. И тем самым свой собственный злейший враг. В твоей новой жизни под Книгородом я желаю тебе счастья большего, чем в старой. Ведь с сего момента она закончена.

С этими словами он впрыснул мне в кровь желтую жидкость, и я потерял сознание.

Очнулся я уже глубоко в катакомбах. Рядом со мной лежал мешок с моими рукописями и пожитками, которые я принес с собой в Книгород, — меня изгнали вместе со всей моей жизнью. Из петляющих, заставленных древними фолиантами коридоров уже звенели крики охотников.

Гомунколосс печально улыбнулся.

— Поверь мне, немного прошло времени, прежде чем я начал находить удовольствие в охоте на охотников. Первого я уничтожил, защищаясь. Голова у меня еще кружилась от ядов Смайка, я понятия не имел, кто я и где я, когда охотник уже заявился в своей дурацкой броне и с полным арсеналом оружия. Глядя как я, одурманенный, топчусь в туннеле, он, верно, подумал, что без труда расправится со мной.

Он поднял правую руку, силуэт которой на фоне свечи казался набором мясницких ножей, и задумчиво на нее уставился.

— Не следует недооценивать бумагу, — мрачно сказал он. — Тебе случалось обрезаться краем самого обычного листа?

Действительно случалось и неоднократно — при поспешной разборке рукописи или вскрытии письма: больно и крови много.

— Тогда ты, возможно, сумеешь представить себе, на что способен аккуратно сложенный и гладко склеенный пергамент с острым краем. Особенно если им орудует колосс с мускулами и повадками гориллы. Поверь мне, я был еще более ошарашен, чем охотник, когда он, заливаясь кровью, повалился передо мной на колени. И на том охота на меня разом закончилась. Теперь я охотился на них. — Гомунколосс опустил руку. — С первого же мгновения я почувствовал себя в лабиринте как дома. Нет, разумеется, я был растерян и сконфужен, в ярости и отчаянии, но ни секунды я не воспринимал мой новый мир как чуждый или опасный. Мне нравился запах мечтающих книг, нравились темнота и прохлада. Тишина и одиночество. Я заново родился в том царстве, ради которого Смайк меня сотворил. Мне не нужно было создавать новые миры, чтобы научиться жить в реальном. Катакомбы Книгорода понравились мне сразу, а лабиринт стал исполинским дворцом, в котором мне принадлежала каждая комната. Поначалу я даже не злился на Смайка. Когда развеялся дурман, я почувствовал, как во мне просыпаются небывалые силы, как в жилах бурлит такая свобода, словно я окунулся в чистейший Орм. Все страхи, все заботы с меня спали, — я был диким и свободным, как хищник в древнем лесу.

Каждый день новое тело преподносило мне какой-нибудь сюрприз: огромная сила и скорость, бесконечная выдержка или поразительное чутье, прочность моей новой кожи или невероятная способность видеть в темноте. Я слышал беззвучные крики летучих мышей и ощущал запахи насекомых.

Мне нравились тени в лабиринтах, и я нравился теням. Они укрывали меня от охотников, они давали мне слиться с собой, чтобы я мог внезапно вырасти из них и подобно призраку наброситься на врагов. Они меня убаюкивали и стерегли мой сон. Не удивительно, что в некоторых местах меня зовут Тень-Королем, но это самый неверный титул из всех. Тени лабиринта никому не подвластны.