Чтение онлайн

Я ж не топила, я ж не варила, Я ж не топила, я ж не варила. Пишла по воду — видра побила, Пишла по воду — видра побила.

Олекса надвигался на Стефанию, все звонче гремели подковы по дубовым плахам:

Дивчино моя, переяславко,

Потонцюимо удвох, моя ластивко.

Стефания подбоченилась, грозно топнула сапожками:

Ой, геть, та не лизь, та нехай тоби бис!

Моя мати тебе бачить, що ты хлопец ледачий.

Покорнее, ласковее, вкрадчивее голос Сокача,

Дивчино, моя, переяславко,

Поцелуй ты мене, моя ластивко.

Стефания ударила по рукам Сокача, гордо вскинула голову, зазвенела полтинниками и под всеобщий хохот закончила песенную плясовую игру:

Не горнись, не тулись та не рви намиста —

Не люблю я тебя, люблю тракториста.

Лишь далеко за полночь утихомирилась рабочая гостиница, все паровозники разошлись по темным комнатам отдыха, заснули, и только в самом глухом углу бригадного дома, на кухне, горел свет. Олекса Сокач и Василь Гойда сидели за столом плечом к плечу, а перед ними лежала небольшая, в темнокрасном переплете книжечка, принадлежавшая Андрею Лысаку.

Они молча, внимательно, страница за страницей просмотрели ее. По записям Лысака можно было получить полное представление о профиле важнейшей карпатской магистрали от Явора до Дубни, о размерах всех новых мостов. Особенно подробно были описаны туннели.

— Зачем он это сделал? — спросил Олекса, встревоженно глядя на друга.

Гойда расстегнул форменную шинель, достал из кармана портативный фотоаппарат, заряженный сверхчувствительной пленкой, сфотографировал несколько страниц записной книжки практиканта и вернул ее Олексе.

— Отнеси на место. Только поосторожнее.

— Но… — заикнулся Сокач.

— Отнеси. Так надо.

Андрей Лысак за ужином выпил добрую порцию вина и, охмелев изрядно, крепко заснул. Он и теперь, как и полчаса назад, не видел и не слышал появления Олексы у изголовья своей кровати.

— Все в порядке? — спросил Гойда, когда Сокач вернулся на кухню.

— Спит без задних ног. — Олекса снова сел рядом с Гойдой. — Слушай, Василь, кто же он такой?

— Не знаю. Пока ничего не знаю. Очень прошу тебя, браток, не выпытывай ничего. А то, знаешь, я нечаянно, по дружбе, могу кое-что выболтать. — Гойда улыбнулся, подмигнул Сокачу.

— Да, ты разболтаешь, жди у моря погоды! — Олекса посмотрел на часы. — Пора в путь-дорогу. Пойду поднимать бригаду. Будь здоров, Василь! Ты поедешь нашим поездом или…

— Нет, я вернусь пассажирским. Мне срочно надо быть в Яворе.

Чуть брезжило, когда бригада Сокача и практикант Лысак поднялись на «Галочку». Микола Довбня сейчас же распахнул дверцы топки — белого ли накала огонь? Иванчук полез на тендер, начал подбрасывать уголь поближе к лотку. Олекса озабоченно посмотрел на манометр. Только один Андрей Лысак не нашел для себя работы. Взобравшись на паровоз, он уютно прижался спиной к теплому кожуху топки и стоя задремал.

С тракционных путей донесся бодрый голос Твердохлеба:

— Эй, чортова дюжина!.. Готов? Сокач высунулся в окно:

— Как штык, Петр Васильевич.

— Кто передом пойдет?

— Полагается вам, Петр Васильевич, старшему, опытному машинисту.

— А ты боишься лезть наперед?

— Могу

— Становись в голову и во весь дух, не оглядываясь, лети вниз. Помни, что я крепко натяну поводья, когда твой конь понесет. Поехали!

— Постойте, Петр Васильевич!

Олекса опустился на землю. Твердохлеб стоял на путях, подставив широкую спину холодному ветру, секущему снежной крупой. Руки он засунул в косые карманы пиджака. Каракулевые уши шапки спущены. Шея обмотана теплым шарфом. В предрассветных сумерках хорошо был виден темный румянец, густо выступавший на щеках машиниста.

— Ну, что у тебя?

«Говорить или не говорить?» — с тревогой подумал Олекса.

— Выкладывай скорее, а то некогда, — поторопил Твердохлеб и оглянулся на свой паровоз.

Олекса начал издалека, осторожно, чтобы не вспугнуть Твердохлеба:

— Петр Васильевич, вы знаете, какое у нас в Яворе положение: не успеваем вывозить заграничные и наши грузы. Торговый оборот с Чехословакией и Венгрией вырастет вдвое, если быстрее будем поднимать поезда в горы и быстрее спускать, если наши паровозы будут работать с полной нагрузкой.

— К чему эта присказка? Выкладывай сердцевину. Живее!

— Хорошо… — Олекса в одно дыхание выложил все, к чему стремился со всем пылом своей юной, чистой души. — Надо подниматься до Буйволца не двойной тягой, как теперь, а одним паровозом. И спускаться не спарен-но, как вот сейчас мы с вами собираемся, а самостоятельно — поезд мне и поезд вам.

Твердохлеб толкнул плечом молодого машиниста:

— Ну и говорун же ты, Сокач! Тебе бы на собраниях с докладами выступать. Приедем вот домой, так звони во все колокола, туда и сюда вноси свои предложения. Может быть, чего и добьешься. А пока надо работать, как все работают. Аида!

Твердохлеб двинулся к своему паровозу. Олекса схватил его за плечо:

— Постойте, Петр Васильевич! Можно сейчас попробовать. Давайте одной тягой спустим поезд. Я стану в голову, один буду вести поезд, а вы так… с пролетной трубой… только для близнру будете поддакивать мне своими сигналами.

— Так, Олекса, так… — проговорил старый машинист, ежась под свирепым северным ветром Верховины. — Спускать поезда одним паровозом, конечно, можно. А как же в гору?

— Только до Буйволца будем идти одной тягой. Дальше дежурный толкач поможет.

— Не вытянешь в одиночку и до Буйволца. Жилы надорвешь.

— Что вы, Петр Васильевич! Ведь один раз уже вытянул и не надорвался.

— Когда это было? — нахмурился Твердохлеб.

— Вчера, когда мы с вами тащили соляной поезд. Я шел с полной выкладкой, а вы…

Олекса остановился, прикусил губу. Поздно!

Петр Васильевич круто повернулся и, подгоняемый снежным ветром, пошел к своему паровозу. Взявшись за перила, он бросил через плечо:

— Становись в хвост и не мудри, если не хочешь потерять право управления, а заодно и горячую свою голову.

Олекса не стал возражать Твердохлебу, хотя решительно не согласился с ним. Удивительно, как опытный, заслуженный машинист не понимает того, что так ясно ему, молодому машинисту Сокачу! Почему он, старый рабочий, правды не любит? Поседел в рабочих рядах, двадцать лет людей учил, звал их вперед, к новой жизни, а теперь сам за старое цепляется. Почему? Боится, как бы молодые не обогнали его?