Горбун лорда Кромвеля
Шрифт:
– Я больше не буду работать на Кромвеля. Вернусь к частной практике. К тихой жизни. Возможно, снова возьмусь за кисть.
– Будьте осторожны, Мэтью. – Он бросил взгляд через плечо. – Боюсь, неразумно с вашей стороны позволять себе вести дружескую беседу со мной на глазах сэра Гилберта.
– Вернее сказать, продажного Копингера. Я прекрасно знаю, как себя вести, чтобы не нарушать закон. И хотя я не могу быть реформатором, каковым был прежде, но также не считаю себя и обращенным папистом.
– В наши дни, увы, это никого не может защитить.
– Возможно. Однако если нельзя чувствовать себя в безопасности, что на самом деле так, то я, по крайней мере, попытаюсь использовать свое небезопасное положение для того, чтобы продолжить частную практику на дому.
Мы дошли
– Много ли земли арендовал Копингер? – осведомился я.
– Да, много. Причем весьма дешево.
– Ему повезло.
– А вас не представили к какой-нибудь награде?
– Нет. Я исполнил приказание Кромвеля. Поймал убийцу, вернул украденное золото и заставил монастырь сдаться. Однако сделал это недостаточно быстро – Я запнулся, вспомнив об усопших. – Да, в самом деле, недостаточно быстро.
– Вы сделали все, что было в ваших силах.
– Очень может быть. Знаете, я часто думаю, что сумел бы раньше разоблачить Эдвига, если бы не испытывал к нему такой неприязни, из-за чего старался быть беспристрастным. Мне и сейчас трудно понять, как мог этот человек, столь любящий точность и порядок, оказаться на поверку столь необузданным и диким. Вероятно, он использовал этот порядок, эту одержимость цифрами и деньгами, для того чтобы контролировать свои порывы. Наверное, он и сам боялся своих кровавых грез.
– Думаю, вы правы.
– Однако эта одержимость цифрами в конечном счете лишь усугубляла его безумие, – вздохнул я. – Вскрывать запутанную правду всегда непросто.
Гай кивнул:
– Это требует терпения, мужества, усилий. Если вы в самом деле хотите найти истину.
– Вы знаете, что Джером умер?
– Нет. Я ничего не слышал о нем с тех пор, как его увезли в ноябре.
– Кромвель заточил его в ту самую тюрьму, в которой погибли от истощения его собратья. Вслед за ними вскоре ушел в мир иной и он.
– Да упокоится в Господе его измученная душа. – Брат Гай замолчал и нерешительно посмотрел на меня, после чего произнес: – А вы, часом, не знаете, что стало с мощами Раскаявшегося Вора? Их увезли вместе с Джеромом.
– Нет, не знаю. Полагаю, что драгоценные камни были изъяты, а ковчег отдан на переплавку. Сама же Рука к данному времени, должно быть, уже сожжена.
– Это была рука Вора. Это свидетельство неопровержимо.
– Вы по-прежнему полагаете, что она могла творить чудеса?
Он ничего не ответил, и в течение некоторого времени мы молчали. Мы вошли на кладбище, где рабочие вскрывали надгробия. Я увидел, что фамильные склепы жителей Скарнси превращены в груды развалин.
– Скажите, – спросил наконец я, – как сложилась судьба аббата Фабиана? Я знаю только то, что ему не назначили аббатского годового содержания, поскольку не он подписывал документ об отречении.
Гай печально покачал головой.
– Его забрала к себе сестра. Она работает швеей в городе. Его состояние ничуть не улучшилось. Время от времени он заявляет о том, что собирается отправиться на охоту или нанести визит местным землевладельцам. И ей с трудом удается его уговорить не делать этого, указывая на его нищенскую одежду. Кроме нее и старой клячи, которую он собирается всякий раз оседлать, теперь у него нет ничего.
– «Так проходит мирская слава», – процитировал я.
Я заметил, что мы двигаемся в сторону фруктового сада, за которым уже виднелась монастырская стена. Я остановился, ощутив, как внутри у меня что-то перевернулось.
– Вернемся назад? – мягко осведомился Гай.
– Нет, давайте еще пройдем вперед.
Мы подошли к воротам, за которыми начиналось болото. Я достал связку ключей и отворил ворота. Выйдя наружу, мы уставились на раскинувшийся перед нами унылый ландшафт. От последствий ноябрьского половодья не осталось уже и следа, и ныне перед нами пролегала тихая и мрачная топь; заросли камыша, отражаясь в стоячих лужах, слегка колыхались на легком ветерке. В реке прибыла вода, и на ее маленьких волнах покачивались чайки, распушив свои перья в потоках движущегося с моря ветра.
– Они являются мне во сне, –
тихо заговорил я. – Марк и Элис. Я вижу, как они бултыхаются в воде. Как их затягивает трясина. Как они зовут на помощь. И просыпаюсь обычно от собственного крика. – Мой голос оборвался. – В некотором смысле я любил их обоих.Брат Гай посмотрел на меня долгим взглядом, после чего достал из-под сутаны свернутый и сильно помятый лист бумаги и протянул его мне со словами:
– Я долго думал, показывать вам или нет. Боялся, что это может вас больно ранить.
– Что это?
– Письмо. Оно появилось у меня на столе месяц назад. Когда я вернулся в свой аптекарский кабинет, оно уже там лежало. Полагаю, что какой-то контрабандист подкупил кого-нибудь из людей Копингера, что бы тот доставил данную бумагу мне. Это от нее, хотя написано его рукой.
Развернув, я начал читать письмо, написанное аккуратным крупным почерком Марка Поэра.
«Брат Гай,
Я попросила написать это письмо Марка, ибо у него это получится лучше, чем у меня. Я пошлю его через одного человека в городе, который иногда приезжает во Францию. Вам лучше не знать, кто это.
Умоляю простить меня за то, что пишу вам. Мы с Марком живы и живем во Франции. Но я не скажу, где именно. Не знаю, каким чудом нам удалось перейти через болото той ночью. Один раз Марк упал, и мне пришлось его вытаскивать. Тем не менее нам посчастливилось добраться до лодки.
В прошлом месяце мы поженились. Марк немного говорит по-французски и быстро совершенствует язык, поэтому мы надеемся, что вскоре ему удастся получить какую-нибудь должность в этом маленьком городе. Мы с ним очень счастливы, и я постепенно обретаю в душе мир, который я утратила с тех пор, как умер мой кузен, хотя я отнюдь не уверена, что этот мир когда-нибудь оставит нас в покое.
Конечно, до всего этого вам нет никакого дела, сэр, но мне хотелось бы, чтобы вы знали: самым ужасным для меня было обманывать вас – человека, который меня защищал и многому научил. Мне очень жаль, что пришлось это сделать. Однако мне ничуть не жаль того человека, которого я убила. Он заслужил смерти, если вообще можно такое сказать о человеке. Я не знаю, куда вас забросит судьба, но я молю нашего Господа Иисуса Христа оберегать и защищать вас, сэр.
Я свернул письмо и тупо уставился на реку.
– В нем ни слова обо мне.
– Это письмо она писала мне. Они, очевидно, не знали, что я когда-нибудь вас увижу.
– Значит, они живы и здоровы, чтоб им неладно было. По крайней мере, теперь меня хоть не будут мучить кошмары. Могу я сообщить об этом отцу Марка? Он вне себя от скорби по сыну. Просто намекну на то, что Марк жив.
– Конечно.
– Она совершенно права. В этом мире нет ни одного надежного укрытия. Нет ничего определенного. Подчас я думаю о брате Эдвиге, о его безумии. Как он мог дойти до того, что решил купить у Бога прощение своих убийств за две сумки краденого золота? Возможно, мы все слегка сумасшедшие. Библия говорит, что Бог создал человека по своему образу, но я думаю, что мы создаем и переделываем его в соответствии с представлениями, которые удовлетворяют наши постоянно меняющиеся нужды. Интересно, знает ли Он об этом? И хочет ли об этом знать? Все исчезает, брат Гай, все проходит.
Мы стояли молча, наблюдая за плавающими на реке чайками, а позади нас слышался приглушенный стук ломающегося свинца.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Уничтожение английских монастырей в 1536—1540 годах происходило под руководством главного правителя Англии Томаса Кромвеля. После проведения ревизии монастырей, в ходе которой был собран обширный материал в пользу их разрушения, в 1536 году Кромвель представил парламентский закон о роспуске небольших монастырей. Однако когда его агенты начали проводить закон в действие, на севере Англии вспыхнул мощный вооруженный бунт, так называемое Паломничество Милосердия. Генрих Восьмой вместе с Кромвелем подавили восстание, призвав обманным путем его вождей на переговоры и подготовив за это время армию для уничтожения повстанцев.