Гора трех скелетов
Шрифт:
– И это ты говоришь мне?!
– Но если правда? Он верующий… стал верующим, после всего что случилось… Когда мы с ним сидели на горе, ожидая, что решит начальство, до рассвета говорили с ним. Речь зашла о тебе.
Когда Новицкий узнал, зачем ты поехала в Боснию, он за голову схватился: «Йезус, ведь Оля скорее всего моя дочка. Я ведь был первым…»
– Первым? Из четырех уродов?…
– И у тебя он был первым мужчиной. Извини, что я о таких вещах, но подстилкой ты не была. Все по-другому, не так, как ты думаешь… Это Султан сказал.
– Тебе?!
– Твоему Ромеку и Новицкому. Они спрашивали Султана…
–
– О ней, о ней, – сказал я. – Ты как себя чувствуешь? Может быть, не стоит…
– Стоит, – вздохнула она.
– Ну тогда слушай. Парень с фотографии – твой брат. Его почти наверняка нет в живых. И давно. Твоя… семья вся погибла, вся до единого человека. Вот потому она и пошла воевать. И воевала, хорошо воевала…
– Куда уж лучше, – шепнула Йованка, – пятьдесят убитых сербов…
Она вздрогнула, закрыла лицо руками, замотала белой от бинтов головой.
– Нас там не было. – Слова были произнесены мной медленно и отчетливо, так стучат на стыках рельсов колеса отъезжающего поезда. – Мы почти ничего не знаем о тех, кто сидел на Печинаце. Между прочим, пещер там – много. Сам видел несколько, и в них тоже обитали люди. Возможно, и она. Или мусульманские женщины. Не исключено, что они понятия не имели о борделе в горе. Боснийцы такими вещами не хвастают. Знала ли об этом Сука?… Может быть, знала и ничуть не удивлялась этому. Там, в пещере, были сербки, а когда ты живешь местью, когда месть становится смыслом жизни твоей… Может быть, Султан обманывал ее… Все, все может быть, холера, мы ведь ничего толком не знаем. Знаем только одно: когда закончилась война, боснийская снайперша по имени Резник пыталась спасти сербских девушек.
– Ты так думаешь?
– Знаю. Она ведь была человеком авторитетным на горе. Резник с Главы! Головная боль сербов, в сущности второй человек на Печинаце. Что с ней случилось, поди узнай теперь. Может быть, увидела то, что другим мусульманским женщинам не позволяли видеть. Или узнала, что Султан хочет ликвидировать пленниц, ну и позволила себе не согласиться с ним. Слово за слово, и вот уже в руках у нее винтовка. Одного боснийца она положила наповал, второму отмахнула пулей ногу. Ее обезоружили, связали…
– Почему я должна верить этому?
– Потому что это правда… На той попойке боснийцы сказали полякам, что те – герои, что они имели дело с самой натуральной живой миной, что они тебя… не рискнули бы даже связанную…
– Глупости! – Голос Йованки дрогнул. – Как это так, всю войну проходить в героях, и вдруг, когда все уже кончилось, чуть ли не в последний день…
– Вот именно в последний, – перебил я. – Может быть, как раз здесь и кроется разгадка. Пока шла война, все жили по законам войны. Кончились бои, и тот, кто вчера был для всех отцом-командиром, стал военным преступником: Султаном, кровавым Резником с Главы… Да и личный счет у нее был уже почти закрыт.
– Счет, какой счет?
– Помнишь записную книжку с отпечатком пальца? Мило попросил сравнить два отпечатка – твой и тот, из книжки. Кстати, я ему не сказал правды, да и не знаю, скажу ли когда-нибудь…
– Значит, ты и его обманываешь?
Я улыбнулся ей в ответ:
– Я просматривал записи в блокнотике. С переводчиком, разумеется. Но и без переводчика все понятно. Сначала был список. Вся ее семья: отец, мать, два брата, сестра. И возле каждого имени – крестики.
Всего их было сорок семь, не хватало только трех, чтобы за каждого из членов семьи было по десять убитых сербов. За младшую сестру она не отомстила до конца…– Дай мне этот блокнот. – Она высвободилась из моих рук.
– Не могу.
– Но это же моя собственность.
– Нет, не твоя. Это собственность другой девушки. А ее уже нет. – Она что-то хотела сказать, но я опередил: – Там ничего особенного, в основном технические записи. Список и одна запись в самом конце… Но только тебя это совершенно не касается. Знаешь почему? Ты не она, ты совсем, совсем другая…
– Я ненавижу тебя.
– Там есть имена, Йованка. Вы, югославы, говорите на одном языке, но имена у вас разные. По именам можно отличить хорвата от серба, серба от мусульманина. Кстати, и сербы воевали на стороне боснийского правительства. Были и такие. – (Она не мигая смотрела на меня.) – Я не хочу, чтобы ты увидела эту записную книжку. Для нас обоих будет лучше, если ты останешься югославкой.
Она молчала, потом тихо сказала:
– Может быть, ты и прав. А что в конце книжки?
– Она записывала даты. Не всегда, но под конец войны очень аккуратно. Первый день мира… – Я видел, как закаменело лицо Йованки. – Нет, о Младене там ни слова, а вот за день до этого… Понимаешь, сокращения иногда просто невозможно понять, но самые последние записи я разобрал. Их три: «Дезертиры», «Они бегут с П.» и «Сербы не стреляют»… Такое ощущение, что о мире она еще не знала и была озадачена чем-то…
– Ты… ты опять сочиняешь, ты просто хочешь утешить меня…
– Утешить – хочу. Я не обманываю тебя, нет. Она лежала в снегу и понятия не имела, что война уже закончилась. На горе вовсю праздновали, никому в голову не пришло оповестить ее. Да и с какой стати рисковать: одним сербом больше, одним меньше – подумаешь, проблема!.. Она увидела кого-то в предрассветных сумерках. Это был серб с похожим на винтовку предметом в руках. Сука выстрелила. И засомневалась: серб с оружием на перевале? Странно… Сербы знают, что на Главе сидит снайпер. Она спустилась к дороге. Никогда этого не делала, а в этот раз спустилась. Может быть, из-за того, что сербы не стреляли. А может, в последний момент, уже нажимая на спуск, увидела в руках у идущего белый флаг… Ну а потом накрыла раненого своей шинелью и побежала оттуда…
Йованка покачала головой:
– Не более чем догадки. А Младен погиб…
– И только она в этом виновата? Сука – убийца, и нет ей никаких оправданий, так?… Ты же ничего не знаешь о ней, свидетелей нет. На судебном процессе это был бы довод в пользу обвиняемого…
– Тебе адвокатом нужно быть, а не сапером.
– Да, хотел бы я быть адвокатом. Адвокатов не переводят по службе к черту на кулички…
Взгляд у Йованки заметался, что-то вроде совершенно несвойственной ей паники мелькнуло в ее глазах.
– Тебя переводят по службе?! Куда?
Я вздохнул:
– Далеко-далеко, дорогая. В Мазуры. В леса с грибами. Надо же было компенсировать благодеяния, которые на меня обрушились. Хотите служить в Войске польском? Проше пана, есть один специальный гарнизон, где вас ждут не дождутся, пан капитан!
Йованка действительно испугалась! Впервые за время разговора. Сердце у нее забилось так громко, что я услышал его. Я сидел затаив дыхание и боялся поверить в то, что произошло.