Чтение онлайн

— Но, Пьер, речь ведь идет не столько о вере, сколько об их происхождении.

— Об этом им лучше узнать у твоего деда. По крайней мере, им будет за что зацепиться. А у меня нет родителей.

Несколько лет спустя Ребекка отпраздновала свой бармицвах в синагоге на улице Коперника.

Ева сидела на Майиной кровати и тихонько напевала песенку Джоан Баэз [4] , аккомпанируя себе на гитаре Алена. На ней было длинное хлопковое платье сливового цвета с расширяющимися книзу рукавами, расшитыми серебряными блестками. Она была босиком, ногти на ногах накрашены черным лаком. На лоб приклеена маленькая серебряная звездочка, блеснувшая, как и ее глаза, когда Ева подняла голову и взглянула на дочь.

Майя проснулась и подскочила на кровати. Ее ночная рубашка промокла от пота. Впервые в жизни она увидела мать во сне. Вспомнились платье и худые ноги. Мать часто ходила по дому босиком, и подошвы ее ног за день становились черными, как и лак на ногтях. Когда Майя ложилась спать, Ева изредка присаживалась к ней на краешек кровати и что-нибудь напевала. Майя давно забыла об этом.

Впервые за много лет Майя ощутила некий прорыв в своих чувствах. Словно чей-то силуэт с еще расплывчатыми контурами начал понемногу обретать вид человека из плоти и крови. Может быть, платье, в котором она видела мать, все еще лежит где-нибудь на чердаке? При мысли об этом сердце Майи забилось сильнее.

Она встала и достала из шкафа чистую футболку. Потом зажгла фарфоровую настольную лампу, стоявшую на секретере эпохи Людовика XVI. Взглянула на часы — четыре утра. Но спать больше не хотелось.

Тогда она пошла на кухню, приготовила себе чай и гренки. Чтобы разогнать тишину в гостиной, поставила пластинку с ноктюрнами Шопена в исполнении Артура Рубинштейна. Звуки пианино успокоили ее.

В ожидании рассвета она стала перелистывать старые книги в библиотеке. Перечитала несколько отрывков из «Песен Мальдорора» и некоторые стихи из «Цветов зла». Лотреамон и Бодлер [5] были ее любимыми поэтами в дни молодости.

С первыми лучами солнца Майя, умиротворенная, закуталась в шаль и снова заснула.

ЭТИМ утром чердачные комнаты показались ей более знакомыми. Пытаясь найти вещи Евы, Майя притянула к себе одну из картонных коробок. Внутри она нашла свой старый гербарий. Майя осторожно вытащила тетрадку с пожелтевшими от времени страницами и обнаружила под ней свои дневники. Их было пять или шесть. Она присела на корточки и стала лихорадочно перебирать их, пытаясь разложить в хронологическом порядке. Она узнала фотографию роденовского «Мыслителя», приклеенную на одну из них, и узор из переплетенных цветов, нарисованный на другой. Взволнованная, Майя опустилась в старое кресло, оранжевая дерматиновая обивка которого была настолько вытерта, что под ее тяжестью на пол посыпались кусочки поролона. Она наугад раскрыла один из дневников и прочитала:

26 ноября 1967

Дорогой дневничок!

Вот оно и случилось. Я должна уехать из своей любимой квартирки на Монпарнасе!

Если бы ты знал, как я плакала! Мне так не хотелось оставлять мою компанию! Ева сказала, что я снова всех увижу через два месяца, когда мы вернемся в Париж. Я уже считаю дни. Здесь все совсем не так. Деревенский дом, в котором всегда холодно, даже когда топят камин. Накануне отъезда в Сариетт папа мне все объяснил: он сказал, что они с мамой хотят сменить обстановку и что им надоело впустую тратить время, обучая детей буржуа. Сказал, что в Париже общество насквозь прогнило. А в Сариетт они создадут новый мир с истинными ценностями.

А пока он целыми днями расчищает землю от камней, чтобы разбить огород. Приехал Архангел, его друг, чтобы ему помочь. Но все это не сравнить с Монпарнасом! А папа в Париже почти не выходил из дома. Ева, как всегда, рисует, а я, как всегда, скучаю.

Летом 1967 года Ева и Ален ездили в Сан-Франциско, оставив Майю у дедушки с бабушкой. Родители остановились в старом студенческом квартале

Хай Ашбери, который в то время был одним из главных мест обитания хиппи. Вначале они собирались остаться там только на июль, но вернулись лишь в октябре. За четыре месяца они полностью порвали с прошлым и превратились в детей-цветов. С Аленом, который был университетским преподавателем в Нантерре, разорвали контракт. Майя провела четыре долгих месяца, терзаясь сомнениями: а вдруг родители вообще не вернутся домой?

Когда они все-таки вернулись, то были уже другими. Необычная одежда, новые прически, слегка расширенные зрачки, смешанный запах амбры и каких-то трав свидетельствовали о глубоких внутренних переменах. Их взгляды на жизнь тоже сильно изменились. Они стали заправскими хиппи. Они носили в себе предвестие революции.

Для Майи эти перемены и все, что последовало за ними, было настоящим потрясением.

Ален со своим отцом сидят в гостиной квартиры на улице Рене Мушотта. Сквозь широкое окно льется приглушенный свет фонарей нового вокзала Монпарнас. Сидя по-турецки на ковре, Ален протягивает отцу большую оранжевую чашку с чаем. Затем медленно сворачивает сигарету, словно желая выиграть время, чтобы найти точные слова. Он хочет поделиться с отцом своими мечтами и надеждами на обновление мира. Но слова сына звучат для отца оскорблением. Симон возмущен до глубины души. Он убежден, что проступок сына можно исправить только одним-единственным образом: тот снова возвращается к прежней жизни и обещает больше не колесить по свету.

— А как же твоя работа? — почти кричит он. В это время Майя с Ольгой сидят в кухне, отделенной от гостиной приоткрытой дверью. Евы дома нет. — Ты подумал о своей работе, господин преподаватель социологии? Ради чего, как ты думаешь, мы с твоей матерью отказывали себе во всем? Чтобы платить за твою учебу! Уж не ради того, чтобы ты сбежал на край света, забросив заодно и свои отцовские обязанности! Мы даже позволили тебе самому выбрать специальность! И что же месье выбрал? Он не захотел становиться врачом или адвокатом — решил стать преподавателем! Я с самого начала был против, но мать поплакала, и я согласился. И что месье захотел преподавать? Историю, математику, литературу? Нет — социологию! Что это вообще за ерунда — социология? Захотел обучать тупых американцев и жить, как они? Не стричься и лазить по деревьям, как обезьяны?

Вспомни, Ален, еще зеленым первокурсником в один прекрасный день ты меня спросил: «Папа, что если я соберусь жениться?» Mazel Tov! [6] Но почему так рано? Тебе ведь едва исполнилось восемнадцать! Девушки теперь не те, что во времена твоей матери, ты с ними хлебнешь лиха! А, ты об этом знаешь? Так ты ради этого хочешь жениться? Она что, ждет ребенка? Я-то думал, что еврейские девушки более серьезны. Ну что ж, приводи свою невесту, я постараюсь заботиться о ней, как о родной дочери. Ты помнишь, я на все был согласен! Ты помнишь, как первая встреча с ней чуть меня не убила? Бог мне свидетель, я бы предпочел, чтобы у тебя была тысяча других гоек вместо той, что ты привел! Немка! Причем настолько старше тебя, что почти годилась тебе в матери!

А сегодня ты, похоже, решил добить меня окончательно! Ты хочешь все бросить и жить, как дикарь? А как же Майя — о ней ты подумал? Думаешь, такая жизнь подойдет для твоей дочери? Какое будущее ты ей обеспечишь? Хочешь, чтобы она выросла неграмотной и работала где-нибудь на ферме?

— Замолчи! Ты ничего не понимаешь! Я как раз хочу обеспечить Майе самое лучшее будущее! Она не будет жить твоей дурацкой жизнью узколобого мелкого буржуа! Ты меня достал своими разговорами о войне! Только и умеешь, что пережевывать прошлое!

— Ты даже не знаешь, что это было за прошлое, и смеешь мне говорить такие вещи! Мерзавец!

Майя услышала приглушенный звук пощечины, затем другой. Ольга вцепилась зубами в костяшки пальцев, чтобы удержать слезы.

— И не хочу знать! — закричал Ален. — Меня интересует не твое прошлое, а мое собственное будущее! И у нас есть планы на будущее для нашей дочери, представь себе!

— Какие еще планы у тебя с этой немкой? — прошипел Симон, задыхаясь от гнева.

— Ты все время говоришь об одном и том же! Ты презираешь ее и всегда презирал! Только за то, что она немка!