Голубой дом
Шрифт:
Потом Морис отчего-то подумал о родителях Евы. Он сам был бы в полном отчаянии, доведись ему узнать, что его дед сотрудничал с нацистами. А Майю это совсем не заботит, она полностью зациклилась на Архангеле. Что ж, может быть, это ее способ изгнать своих демонов.
Морис вновь принялся покусывать карандаш. Потом взглянул на часы — уже одиннадцать! Его ноги под столом нервно подергивались, пока он обдумывал речь, которую предстояло произнести завтра утром.
Потом он посчитал, сколько дней осталось до отъезда Майи. Чувствует ли она боль от предстоящей разлуки так же, как он? Теперь, когда он познал ее тело, проник в ее лоно, плакал на ее груди, каждый вечер ел, пил и спал вместе с ней, Морис больше не мог без нее обходиться.
Он улыбнулся — вспомнил, как она спрашивала
Вернувшись к разложенным на столе документам, Морис попытался сосредоточиться на сопроводительных документах к первому архитектурному проекту. Но макет вокзала представлялся ему женским влагалищем, разверзтым, влажным, возбуждающим. Морису захотелось прикоснуться к нему губами и утолить мучительную жажду. Захотелось расстегнуть брюки, вытащить член и мастурбировать. Он обхватил голову руками. Жилки на висках бились так сильно, что череп, казалось, вот-вот расколется. Он попытался сделать дыхательное упражнение из курса йоги. Безрезультатно. Его член оставался твердым, как бейсбольная бита.
Раздосадованный необузданной силой своего желания и боясь внезапного появления секретарши, Морис вышел через маленькую дверь в углу кабинета, которая соединяла его рабочий кабинет с квартирой. Он почти никогда ей не пользовался, предпочитая парадную лестницу.
Он вошел в ванную и закрыл за собой дверь. По крайней мере, здесь он сможет получить наслаждение, думая при этом о Майе. Прислонившись к стене, Морис достал член, покрытый смазкой, и принялся лихорадочно двигать рукой взад-вперед. Слабый хлюпающий звук, вызванный этими движениями, был похож на тот, что возникал при проникновении члена во влажные складки влагалища Майи. Иллюзия была почти полной. Морис взглянул на свое отражение в зеркале. Его лицо светилось счастьем. Он подумал, что выглядит весьма неплохо для своих пятидесяти лет! В этот момент поток спермы хлынул ему на руку. «Я люблю твою задницу!» — прошептал он, умиротворенный и счастливый, потом расхохотался и вымыл руки.
Вечером он рассказал Майе о своем утреннем приключении. Отсмеявшись, Майя погрузилась в нежное молчание, а потом прошептала, что тоже мастурбировала, думая о нем, — незадолго до того, как они занимались любовью в первый раз.
Морис смотрел на нее с гордостью и желанием. Он представил, как она ласкает себя. Его голос звучал совсем тихо, когда он попросил ее проделать то же самое перед ним.
Ему нравилось смотреть, как Майя медленно приподнимает юбку и садится на пол, раздвинув ноги… Потом он не мог вспомнить, в какой момент, не удержавшись, начал ласкать ее влагалище рукой. Он лишь помнил, как вытянулся на полу рядом с ней и какое удовольствие было слышать ее стоны, вызванные его ласками.
Они занялись любовью прямо на полу в гостиной Ашбери. Их тела освещались отблесками пламени в камине. Морис закричал от наслаждения, и его крик эхом разнесся по всему дому.
Потом они пили вино, слушая «Stabat Mater» Перголезе. Потом снова занимались любовью. Пламя потихоньку угасало, из открытого окна тянуло прохладой. Им нравилась прохлада пола под разгоряченными телами.
Оба знали, что скоро предстоит расставание. Их обнаженные тела оставались сплетенными всю ночь.
Глава 23
— НЕ понимаю, почему ты не хочешь сказать мне настоящее имя Архангела!
— Да я его просто не знаю! И никогда не знала!
Ева нервно зажгла сигарету.
— Я тебе не верю!
— Я познакомилась с ними обоими на фестивале изящных искусств, я тебе уже говорила. Кто-то мне их так и представил: это Ален, это Архангел. С тех пор он так и оставался Архангелом. С чего ты взяла, что меня интересовало его настоящее имя?
— А
позже? Вы ведь были знакомы много лет!— Мы ненавидели расспросы, потому что ненавидели фликов и все, что с ними связано. Мне совсем не нужно было спрашивать документы, чтобы впустить его в мою жизнь.
Майя в отчаянии рухнула на диван в Евиной мастерской. Мать приблизилась к ней и прошептала:
— Не плачь, дорогая. Оно того не стоит.
Майя подняла голову и взглянула в лицо матери. Она не знала, верить ей или нет. Ева включила Первую симфонию Малера и вернулась к мольберту. В этот утренний час мастерская была залита светом. Изящным движением руки Ева поправила седые пряди, выбившиеся из узла на затылке, глубоко затянулась сигаретой. На ней был бежевый льняной костюм. Она показалась Майе красивой и безмятежной. Майя почти забыла, какой суровой и непреклонной всегда была ее мать.
Морис был озабочен. Он встал из-за стола, прошелся по кабинету, снова сел. Стало уже жарко. Он расстегнул вторую пуговицу на рубашке. Нервно кашлянул и снова встал. Рассеянно взглянул в открытое окно на площадь перед мэрией. Там бегали дети, кричали и пели. Он подумал о своем внуке. Хотелось взять его за руку и заговорить… о деревьях, о цветах, о самолетах в небе, о Жанне, его бабушке…
Незадолго до того ему позвонила Майя и сказала, что разговор с Евой ничего не дал. У нее не было никакой надежды разыскать Архангела. Она была в отчаянии.
Морису удалось немного ее успокоить. Там, на другом конце провода, она кусала костяшки пальцев, чтобы не расплакаться. У нее заболело горло от слез. Она обещала Морису обо всем забыть. Оставить свои намерения, не думать о них. Ее голос то и дело прерывался. Морис был взволнован. Она прошептала ему: «Я тебя люблю». Это было впервые. Он стиснул в руке трубку и прижался к ней губами. Прошептал в ответ: «Я тоже тебя люблю». Ему было жаль, что он не сказал об этом первым.
Он отошел от окна и нажал кнопку селекторной связи. Когда Мади ответила, он попросил, стараясь говорить деловым тоном:
— Вы не могли бы соединить меня с капитаном Алларом из жандармерии в Праисс?.. Спасибо, Мади!
Полицейский фургончик остановился возле здания мэрии ближе к вечеру. Шорох тормозов и звук хлопнувшей дверцы прозвучали в ушах Мориса с пугающей отчетливостью. Он взял у начальника полиции большой плотный конверт и проводил его вниз. Морис чувствовал смущение: он впервые использовал служебные полномочия в личных целях. Вернувшись в кабинет, резко надорвал конверт, на котором большими черными буквами было написано: «Лично и конфиденциально», и вынул оттуда два документа. Первый был протоколом судебного заседания, состоявшегося 12 февраля 1971 года. Второй — отчетом о вскрытии тела Алена Хоффмана.
12 февраля 1971 года Морису исполнилось двадцать два. Накануне он вернулся из Экса с узлом грязных вещей. Он очень давно не приезжал на уикэнды в Сариетт. Той зимой было так холодно, что мать постелила ему на кровать красную пуховую перину, отчего ложе сделалось очень узким. Он еще спал, когда услышал, как хлопнула входная дверь. В их доме она никогда не хлопала. От шума он проснулся и по голосам родителей внизу понял, что случилось что-то серьезное. Голоса звучали взволнованно, и это было непривычно. Морис подумал о бабушке, и его сердце тревожно забилось. Потом он вспомнил, что ее похоронили еще прошлым летом, и у него пересохло в горле. Ему представилось, что по городу несется грузовик с отказавшими тормозами, и это видение ужаснуло его. На глазах выступили слезы, и он не нашел в себе сил сразу встать. Он услышал, как отец поднимается к себе в кабинет, потом снова спускается. Ему показалось, что его легкие сейчас разорвутся. Когда на пороге его комнаты появилась мать с бледным лицом, он прохрипел имя Майи. В зеленых глазах матери промелькнуло удивление, и она прошептала: «Да, дорогой, ее папа умер. Ален умер!» Тревога Мориса разразилась потоком слез. Мать обняла его, и он почувствовал тепло ее тела, прижавшегося к его обнаженной груди. Он не осмеливался сказать, что плачет от облегчения. Его тело обволакивало нежное тепло, и уже ничто не имело значения, даже смерть Алена.