Голубой дом
Шрифт:
Мне никогда не хотелось работать на лесопилке. Мне нравилось слушать визжание пилы, смотреть, как падают деревья, нравилось, как напрягались мышцы, когда я помогал взрослым распиливать стволы. Нравилось есть горячий обжигающий борщ, который мать готовила нам на обед. Но мысль о том, что я проведу всю жизнь в холодной Румынии, вызывала у меня тоску. Я хотел стать инженером. Хотел строить железные дороги, которые связали бы нашу страну с Польшей, Францией, Австрией, Германией. Хотел видеть, как люди быстро и свободно передвигаются. Мечтал строить будущее…
Я уехал в 1930-м, после Песаха. Мне было шестнадцать. Я знал, что очень долго не вернусь в Румынию. Иногда я тайком плакал и думал обо всех,
«Как это печально — видеть плачущего старика», — подумала Майя, отворачиваясь.
— У меня было такое чувство, что передо мной распахнут весь мир, — продолжал Симон. — Ты, конечно, знаешь это первое ощущение свободы… Оно никогда не меняется, сколько бы ни сменилось поколений. Пьянящее чувство… Мне казалось, у меня выросли крылья. Все дороги казались прекрасными, все деревушки, попадавшиеся на пути, — тоже. В Европе, казалось, царили мир и покой. Я мечтал о городах, которые увижу, о женщинах, которых встречу, и у меня кружилась голова!
Я не уезжал из Румынии как «шноррер» — моя семья была богата. Мать зашила мне за подкладку денег, которых должно было хватить на полгода, и письмо к моему дяде, жившему в Монпелье, с просьбой к нему и его жене приютить меня на первое время. Герман переехал во Францию в 1895 году. Мать едва его знала — он был ее сводным братом, к тому же гораздо старше нее. У дяди Германа и его жены не было детей. Они приняли меня как сына и очень полюбили. Но не ищи родственников с той стороны… Эта ветвь нашего генеалогического древа не принесла плодов.
Ах, Монпелье! Какая красота! Эти дома, эти улочки, эти древние камни мостовых, это солнце и эти люди, чьи улыбки лучились счастьем! Наша соседка помогала мне совершенствовать мой французский. Впрочем, больше она мне ни в чем не помогала, правда, Ольга! Твоя бабка очень ревновала меня к ней, Майя! Поэтому никогда не говори ей о моей способности к языкам!
К следующей зиме я уже достиг таких успехов, что смог начать учиться фармакологии. Я забросил свою идею стать инженером еще до того, как приехал в Монпелье. Знаешь, почему мне захотелось стать фармацевтом? Иногда жизнь сама подталкивает нас в нужном направлении. Потому что мне нравился запах эфира, доносившийся из аптек, нравилось гладить лакированные резные панели красного дерева — ведь раньше я видел только белые сырые доски и ощущал запахи вывороченных корней… Мне нравились цвета мятного ликера и кюрасо, стоявших на полках в красивых бутылках. Нравились запахи лакрицы и майорана из фарфоровых ваз. Вот почему я стал простым аптекарем, если уж называть вещи своими именами.
В двадцать лет я познакомился с твоей бабушкой. Но не познал ее в библейском смысле — пришлось ждать еще два года, чтобы попросить ее руки у твоего прадеда. Ей тогда было восемнадцать. Стоял 1936 год. Отличное время для женитьбы. Леон Блюм дал нам неделю оплаченного отпуска в качестве свадебного подарка. Помнишь, Ольга? Мы отправились не слишком далеко — уехали на побережье. Была прекрасная погода… Поскольку я экономил деньги, то смог купить твоей бабке кольцо с сапфиром, Майя! Ты ведь помнишь, Ольга? Что? Автомобиль? Ты уверена, что в первую очередь я купил автомобиль? А кольцо когда? Когда родился Ален?.. Может быть… Годом раньше, годом позже — какая разница? И потом, автомобиль тебе тоже пригодился. А кольцо ты все равно получила — так что ты жалуешься?.. Ну да, ты ведь всегда чем-то недовольна… Разве я сделал тебе недостаточно подарков? Что?.. Это к делу не относится… Ну, так или иначе — но ты ведь помнишь, какое чудесное у нас было свадебное путешествие? Хоть с этим ты согласишься? И вовсе я не сержусь, с чего ты взяла?..
Твой отец, Майя, родился год спустя, в 1937-м. Мы по-прежнему жили в Монпелье. У меня еще не
было собственной аптеки, но я достойно зарабатывал. Благодаря мне, у твоей бабки никогда не было необходимости работать! Что? Женщины в то время вообще не работали? А продавщицы в магазинах? Да они работали больше, чем их мужья! Главная проблема с твоей бабкой, Майя, — это то, что она постоянно со мной спорит! Слушай, Ольга, рассказывай мою историю сама — ты ведь обо всем знаешь лучше меня!— Нет-нет, Симон, продолжай, ты очень интересно рассказываешь!
— У твоей бабки горячий нрав, Майя. Это просто Сефарада [12] ! Ее горячность всегда меня воодушевляет, но постоянные выпады мне осточертели!
— Ладно тебе, Симон, продолжай рассказывать Майе о нас! Ты совершенно прав, что в те времена я была единственной женщиной, которая не работала, и мне очень с тобой повезло…
Рассказы Симона всегда прерывались его перепалками с Ольгой. Майя улыбнулась, потом резко поднялась с кресла. Она не могла представить себя внучкой нацистов!
12
Сефарад(а) на иврите — Испания. Очевидно, Симон имел в виду южный темперамент своей подруги. (Прим. ред.)
— Но как ты заставил себя полюбить меня, Симон, если так ненавидел мою мать? — Майя произнесла эту фразу вслух.
Затем позвонила Морису и пригласила его поужинать. Наедине. «Чем этот вечер отличается от всех остальных вечеров? — спросила она сама себя, перефразируя начало пасхальной молитвы. — Потому что вот уже два дня, как мне хочется соблазнять. Соблазнять? Ты слишком изящно выражаешься, девочка моя, скажи лучше, что тебе просто хочется трахаться! Да, — тихо прошептала она себе же в ответ, — я хочу трахнуться и сбросить с себя груз прошлого! Что в этом плохого?»
На рынке Киска продавала лавандовые букетики американским туристам. Сидя в небольшой крытой повозке, Мишель плел корзины из ивовых прутьев. Майя помахала им рукой и направилась к итальянцу. Она купила две банки оливок, пармезан и свежие хлебцы. Она с наслаждением вдыхала запахи приправ, пока продавец насыпал в бумажные пакеты миндальные орехи и сосновые семечки. Затем, пока мясник ощипывал тушки перепелов, она купила в лавке тканей льняную вышитую наволочку. Когда со всеми покупками было покончено, Майя села в тени мелколистного вяза, склонившегося над террасой кафе «У Эжена», заказала кофе и открыла банку оливок. Она не могла запретить себе мечтать о том, как Морис будет ласкать ее, а его рука будет нежно скользить между ее бедер. Ей было так хорошо… Она вдыхала ароматы коптившегося на решетке окорока и горячей пиццы. Майя почувствовала, что проголодалась, и съела все хлебцы, не переставая мечтать о ласках Мориса. Ей захотелось кончить прямо здесь, на глазах у всех. Майя поднялась и поспешно направилась к своему автомобилю, чтобы никто не догадался о ее желаниях.
Дома она снова поднялась на чердак и принялась перебирать свои дневники. В углу она заметила стопку пластинок. Она осторожно подняла их и прижала к себе, испачкав пылью футболку. Майя сняла футболку, оставшись в лифчике и джинсах. Было очень жарко. Ткань прилипала к коже. Капля пота стекла вдоль позвоночника. Майя стерла ее тыльной стороной ладони. Казалось, что по спине проползла муха.
Майя отнесла пластинки вниз, в гостиную. Перед тем как расставить их на полках фонотеки, она принялась стирать пыль с конвертов влажной тряпкой и складывать их на диван. Какую пластинку послушать первой? Воспоминания о подростковых годах снова замелькали перед ней при виде этих пожелтевших конвертов. Она смутно различала лица Алена и Архангела, губы и руки Эндрю, Тома, Криса и всех остальных, чьи губы прижимались к ее губам, а руки ласкали ее груди, лицо Мориса и господина мэра, его отца, который казался ей таким старым по сравнению с ее собственным отцом… А потом — свое собственное лицо: угловатое, застенчивое, несчастное…