Чтение онлайн

Контраст между незаслуженной популярностью Лена и собствен­ным незаслуженным изгнанием вызывает у него приступ недовольства и раздражения, объектом которого при отсутствии иных становится Шерри, хотя она этого ничем не заслужила, разве что бедняжку угораз­дило сидеть вот тут на кухне и листать кулинарную книгу, видно, в поис­ках рецепта чего-нибудь изысканного ему на ужин, под занавес дня, ко­торый он провел, изменяя – ну, вернее, пытаясь изменить – своей супруге со студенткой.

У Шерри наверняка тоже выдался непростой денек. Когда возника­ют причины для волнений, Шерри обычно обращается к секретам «Си­цилийской кухни». Кухни той древней культуры, в которой роль семей­ного психолога берут на себя суровые мужчины, родственники обманутой жены,

а в качестве лечения выбирают похищение и/или убийство.

– Чего нам хочется? – спрашивает Шерри, не отрывая взгляда от книги.

– Хочется миллион долларов. Новую жизнь. Хочется вернуться на двадцать лет назад…

– На ужин, – перебивает его Шерри.

– Овсянки, – говорит Свенсон.

– Чего-чего?

– Я сегодня зуб сломал. – Свенсон трогает языком зазубренный осколок. Срочно нужно к стоматологу. Вдруг придется пломбировать канал? Может, уже нерв обнажился? Нет, он бы почувствовал.

– Ой-ой-ой! – Шерри морщится словно от боли. – Как тебя угораздило?

– Об оливковую косточку, – объясняет Свенсон,

– Откуда взялась оливка? В университетской столовой такую экзотику, по-моему, не подают.

А где сострадание? Ну поморщилась, ну охнула, и все? А теперь Свен­сону разбираться с этой оливкой. Неопытным врунам надо давать до­полнительные пять секунд на размышление.

Да уж… Про несуществующую оливку Свенсон не додумал. Он выжи­дает пару секунд – лжец в нем еще не проснулся окончательно.

– Знаешь, удивительная вещь. Во мне вдруг открылась неукротимая тяга к оливкам. Я отправился в «Мини-март», купил банку оливок и всю ее съел, а потом – знаешь, как бывает: сосешь и сосешь косточку, даже забываешь о ней. И тут – р-раз!

Монолог на чистом адреналине, ну и ладно, лишь бы сработало. Очень часто проходит именно неправдоподобная ложь.

– Ты что, забеременел? – спрашивает Шерри.

– Что? – изумляется Свенсон. – Что?

– Тебя тянет на соленое и острое. Тед, слушай, а ты ведь на долю секунды, но всерьез испугался, что забеременел.

– Шерри, это не шутки. У меня сломан зуб. Лет в двадцать думаешь, что исправить можно все. К сорока семи понимаешь, что это не так.

– Ну извини, – говорит Шерри. – Пришел бы к нам. Мы бы уж постарались тебе помочь. – Шерри с ним кокетничает – рефлекторно, в шутку, по-супружески.

– Мне почему-то в голову не пришло. – У Свенсона, похоже, рефлекс пропал.

– Болит?

– Нет, просто неприятно. Только давай сегодня без антрекотов на ужин, ладно?

– Ты хоть помнишь, когда мы в последний раз ели антрекоты? Слушай, у меня идея. Куриный супчик с вермишелью, шпинатом и сыром. Очень легкая пища. Жевать ничего не надо. Диетическая еда. Кажется, в морозилке есть немного бульона.

Куриный супчик! Жена варит мужу-прелюбодею супчик. Такого в ро­ман не вставишь – получится слишком в лоб, слишком банально: обманщик одновременно терзается виной и купается в потоках супружеской любви. Как умело, как уверенно Шерри разбивает яйца о край миски, разнимает скорлупки, и содержимое плюхается на дно. Естественно, Свенсон тут же вспоминает роман Анджелы.

Он совершил ужасный поступок, и исправить ничего нельзя. Это не просто аморально, это прежде всего глупо. Как мог он предать эту чудес­ную женщину, которая готовит своему страдальцу мужу куриный суп с яйцами, шпинатом и сыром? Но главное – не кулинарное мастерство, а красота, душа. Он женат на Флоренс Найтингейл и Анне Маньяни в од­ном лице.

Что же его так увлекло? Эгоцентричная, честолюбивая пигалица, от­лично разбирающаяся в компьютерах, неврастеничная девица, сочиня­ющая вычурную историю о юной школьнице и развратнике учителе? За это он поплатился сломанным зубом, и дай бог, чтобы брак не распался.

Только теперь он понимает, как – практически неминуемо – все это ему отзовется. Анджела вполне может кому-нибудь рассказать. Вряд ли смолчит. Шерри узнает, узнают в университете, и тогда – прежней жиз­ни конец. Только теперь он думает об этом, на кухне, с женой. А днем –

днем он об этом не задумывался.

Он садится за стол, открывает «Нью-Йорк тайме» двухдневной дав­ности, пришедший с сегодняшней почтой. На первой полосе афганец с ружьем расстреливает в упор мальчишку-подростка. Свенсон бегло про­сматривает статью о возрождении правосудия по-исламски, о традиции мести. Опять сицилийские разборки. Свенсону это ни к чему. Для него лично правосудие обернулось сломанным зубом. В памяти всплывают га­зетные снимки. Смерть отца. Языки пламени, сладковатый запах, струй­ки черного дыма.

И тут вдруг на него накатывают те же чувства, что он испытывал тог­да, – к горлу подступает непреодолимое желание вернуться в прошлое и переделать будущее. Он не мог спасти отца. Но мог удержать себя, мог не ложиться в постель с Анджелой Арго. Он окидывает взглядом кухню, с тоской смотрит на расписные кувшины Шерри, на часы – кошку с вращающимися глазами, на коврик в народном стиле, с женщиной, кормя­щей грудью малютку. У него такое ощущение, будто его дом сгорел, сне­сен наводнением. Он думает об Эмили из «Нашего городка» [19] , Билле в «Карусели» [20] , о герое Джимми Стюарта в «Жизнь прекрасна» [21] . Он умер, и теперь ангел показывает ему, как славно течет жизнь без него.

Он всего этого лишился, все потерял, а Шерри, пребывая в счастли­вом неведении, трет пармезан, режет шпинат. Чем же он пожертвовал ради девчонки с татуировкой… Ну что он на этом зациклился? Сколько мужиков каждый день такое вытворяют, и никаких угрызений совести.

– Ужин скоро? – спрашивает Свенсон.

– Как пожелаешь, – отвечает Шерри. – Минут через десять устроит?

– Мне надо кое-что записать. Сегодня меня посетила пара мыслей.

– Для романа? – спрашивает Шерри с надеждой.

– Ага, – кивает он. – Для романа.

– Здорово! Извини, что спросила. Захочешь ужинать – скажи.

– Мне хватит минут пятнадцати.

Свенсон чуть ли не опрометью кидается вон из кухни – он больше не может сидеть тут и беседовать об оливковых косточках и о том, ког­да подавать суп.

Ему необходимо позвонить Анджеле. Он хочет знать, о чем она дума­ет. Он просто обязан ей позвонить – выказать заботу, участие. Ведь все женщины этого ждут. Он вспоминает рассказ Исаак Динисен [22] , где напи­сано, что в сексе женщина играет роль хозяйки, а мужчина – гостя. Муж­чина хочет того, чего обычно хотят гости – произвести хорошее впе­чатление, получить удовольствие, развлечься. А чего хочет хозяйка? Хозяйка хочет, чтобы ее благодарили. Хорошо, только вот за что, собст­венно, ему благодарить Анджелу? Спасибо, что погубила мои брак и ка­рьеру?

Нет, не надо звонить. Ну что он скажет? Привет, Анджела. Вот, по­звонил узнать… узнать, как работает компьютер. Раньше он спокойно мог ей звонить, но теперь все так переменилось. Обычное общение уже невозможно. Или всегда было невозможно? Они с Анджелой никогда не разговаривали без обиняков, откровенно. Пора уж это признать. С само­го начала присутствовал элемент заигрывания и кокетства. Выходит, он из тех мужчин, которые, пока не случится неизбежное, словно и не до­гадываются, к чему идет дело.