Голова дракона
Шрифт:
Острым, непримиримым и одновременно доброжелательным автором был Сергей Швецов и в других литературных жанрах. А им написано множество стихотворных фельетонов на внутренние и международные темы, множество басен, частушек. В годы Великой Отечественной войны звонкая швецовская частушка согревала сердца наших бойцов и командиров — читателей армейских газет.
Уже после того как Сергей Александрович не стал редактировать «Крокодил», мы часто встречались. К слову сказать, под крышей зубастого «Крокодила» частенько собирались вместе его главные редакторы — Г. Е. Рыклин, Д. Г. Беляев, С. А. Швецов и ваш покорный слуга. Пили чай, курили и рассуждали примерно на такую тему: ну, как будем улучшать журнал? Следует отметить, что Сергей
Приятно было, придя в редакцию, увидеть в какой-нибудь из комнат знакомую фигуру. Сергей Александрович либо разбирал очередную почту, либо листал старые журнальные подшивки. Что-то нужно было ему найти, в чем-то нужно было убедиться.
— Ну вот, явились, — якобы недовольным тоном говорил он. — А я-то рассчитывал всласть потрудиться здесь в приятном одиночестве…
Потом этот напускной недовольный тон сменялся доброжелательным:
— Не были ли на рыбалке? Каковы уловы?
И текла оживленная беседа.
Облик поэта был бы неполным, если бы я не указал еще на одну его писательскую черту — как друга и наставника молодых. Уже зрелым литератором он продолжительное время возглавлял «Крокодил». Непосредственное редактирование журнала он умело совмещал с активной творческой помощью молодым поэтам и прозаикам, много занимался переводами. С его легкой руки получили путевку в литературу многие нынешние литераторы-юмористы.
Таким был Сергей Александрович Швецов — скрупулезно взыскательным художником в своем собственном творчестве и воспитывавшим подобную же взыскательность и ответственность у своих многочисленных учеников.
В сатире, искусстве, к которому вряд ли приложим термин «массовое», каждая творческая единица на строгом учете. Да и какое может быть войско, если в нем солдаты безлики и каждый из них не знает своего маневра? А ведь подразделение сатириков — особенное, оно в постоянном движении, постоянной атаке. Тут от каждого бойца требуются отменные личные качества, чтобы не спасовать в трудную минуту, не струсить, не скатиться в литературный обоз или не затеряться без вести. Таковы, выражаясь по-современному, оптимальные параметры, определяющие понятие «писатель-сатирик». Их немного, и все они на виду. И если мы заглянем в списки личного состава нашей «части», то обязательно увидим это имя — Эмиль Кроткий, рядовой сатиры. Он зачислен в них навечно.
Мы знаем немало примеров характерной эволюции творческого облика литераторов. Вначале он якобы активный боец-сатирик и не прочь громко говорить о своей воинственности, затем, получив в какой-нибудь стычке легкий ушиб, занимает глухую оборону, а в заключение, через год-два «трезвых» размышлений, глядишь, переходит на тот фланг литературного фронта, где поспокойнее. И в итоге совсем меняет воинственную амуницию на безупречно мирную и смирную. Что ж, как говорится, вольному воля, побаловался, побряцал сатирическими доспехами и — в кусты. Но вот об Эмиле Яковлевиче этого не скажешь.
С ним, можно сказать, произошла эволюция наоборот. Он начал как лирический поэт, а закончил…
Я в лириках тоже, бывало, ходил, Теперь ежедневно хожу в «Крокодил», А там от поэта-задиры Не лирики ждут, а сатиры…Но «Крокодил» появился в жизни Э. Кроткого позже, до этого были горьковская «Новая жизнь», аверченковский «Сатирикон», были «Бич» и «Бегемот», в создании которых Эмиль Яковлевич принимал живейшее участие.
В жизни так иногда случается, что имя или фамилия человека точно обозначают и его профессию, занятие, склад характера. Если судить
с этих позиций, то писатель избрал себе псевдоним, явно не отвечающий ни духу собственного творчества, ни темпераменту.— Какой же он Кроткий? — говорил А. М. Горький. — Он очень зубастый и дерзкий.
В центральном архиве литературы и искусства хранятся неопубликованные мемуары близкого друга Вс. Иванова, литератора Петра Жаткина, где он рассказывает о литературном кружке, собиравшемся в двадцатые годы каждое лето в Ялте.
«Эмиль Кроткий, — говорится в них, — словно бродильный грибок, заставлял бурлить и пениться наши беседы».
Действительно, какая уж тут кротость!
В дружеских беседах, творческих дискуссиях, спорах Кроткий был поистине неистощим, он являлся непревзойденным мастером экспромта. Он умел в нескольких словах исчерпывающе обрисовать облик человека. Помнится, однажды мы сидели рядом с Эмилем Яковлевичем на совещании темистов в «Крокодиле». Вошел поэт-пародист К., как всегда одетый с иголочки, чопорный, манерный и в общении с людьми и в своих стихах. Нагнувшись к моему уху, Кроткий прошептал:
— Папа нашего К. создал сыночка из диетических материалов…
Мгновенная и убийственная характеристика!
Он, как никто другой, владел искусством каламбура. Казалось, он чеканил их непрерывно: «шахер-махерезада», «литературная дама в мемуаровом платье», «художник-изофреник», «окололитературное сопрано», «Иуда, работающий в торговой сети христопродавцем», «все блохи — выскочки» и многие, многие другие. Заметьте, однако, что ни в одном кротковском каламбуре нет пустого комикования, ни игры слов в угоду самой игре. Э. Кроткий никогда не каламбурил ради красного словца, его остроты прицельно били по сатирическим мишеням.
И тут мы подходим к главному в творчестве Эмиля Яковлевича Кроткого — его сатирической работе. Нет, он, в отличие от иных наших «творцов», не совершал время от времени сатирические вылазки или набеги, а просто никогда не покидал передовых позиций сатиры и не позволял себе даже кратковременных передышек. Он обладал трудолюбием, упорством, неубывающей энергией, которым можно было только завидовать.
«Мое отношение к работе в журнале — ясно: жажду работать, — писал в апреле 1941 года Эмиль Яковлевич крокодильскому поэту М. Я. Пустынину. — А ежели до сих пор не подтвердил это достаточным количеством «продукции», то только потому, что очень пришиблен — как знаете — семейным горем, болезнью близкого человека». И оптимистически добавлял: «Работа наладится».
Эмиль Яковлевич никогда не был преуспевающим литератором, невзгоды и огорчения часто преследовали его, но они, как говорится, никогда не выбивали поэта из седла.
«Человек я жизнерадостный, — писал однажды Э. Кроткий своему другому коллеге — сатирику Еф. Зозуле, — и в окончательное уныние, как видите, впадать не хочу».
И если говорить об истоках творчества Э. Кроткого, то тут на одно из первых мест надо поставить его жизнеутверждающий оптимизм. Ведь работа может увлекать только тогда, когда веришь в ее полезность, в ее благотворный результат. А Эмиль Яковлевич твердо верил в кроветворную, созидательную сущность советской сатиры и потому работал в ней так много и самозабвенно.
Многие годы, во всяком случае более тридцати лет, Э. Кроткий был тесно связан с «Крокодилом» и делал в журнале буквально все. Он не принадлежал к числу малосимпатичных мэтров, которые редко жалуют журнал своим благосклонным вниманием. Изредка наведываясь, такой мэтр свысока говорит сотрудникам редакции:
— Ну что вы тут поделываете? Закопались, поди, в мелочишках. Погодите, теперь я вас порадую…
И выкладывает на стол очередной опус, оцененный им как откровение и основополагающий сатирический манифест. Преувеличенное мнение, которое читатели впоследствии обычно не разделяют…