Голоса трех миров
Шрифт:
— Нагр–рянет! — пророчески выдал попугай.
— Еще бы не нагрянуть… — Теперь Виктор озабоченно тер правую щеку. — Вы им тут мозги с Дюшей и Серегой компостировали, выдавая парня за какого–то Трезора. Когда они разберутся, что ошейник поддельный, а они, конечно, уже разобрались, все, преступление налицо. Даже два. Одно называется — содержание бессловесного дикаря в городских условиях частными лицами, и второе — обман полиции при исполнении обязанностей по поддержанию порядка в сообществе. Конечно, все обойдется скорее всего лишь штрафами, но парня мы тогда точно не выручим. Никто нам уже не поверит. Свалить все на Дюшу? Мол, мальчик — что с него взять. Нельзя. Нехорошо. Очень нехорошо. На тебя
Не находя ответа, Виктор развел руками и вернулся в кресло. Наступило долгое неловкое молчание, которое опять прервал человек.
— Так, едем, — вскочил он, хлопнув по подлокотникам на этот раз с особой энергией.
— Ты что–то такое пр–ридумал? — заинтересованно склонил голову попугай.
— Ни черта я «такого» не придумал, только самое элементарное. Во–первых, нельзя, чтобы нас всех разом застукали. Ты, Лари, остаешься здесь. Когда пожалуют, компостируй им мозги на все лады, крутись как умеешь. Без моего ведома тебе все равно ничего не сделают. Держи их и путай как можно дольше. Мы с Рутой едем в распределитель. Постараемся выручить парня, попробуем доказать, что он не бессловесный, купим ему для этого говорилку, пусть самую дешевую, лишь бы смог объясниться.
— Пр–рекрасно! Замечательно! — взорвался восторженными криками попугай. — Гениально!
— Марине и Дюше ничего не говори, — предупредил напоследок Виктор, и, уже не слушая неугомонного какаду, человек и собака покинули офис.
Ужинать Андрей любил почти так же, как завтракать. Почти — потому что иногда за столом не хватало отца, зависал на работе. Вот и сегодня его место пустует. Ленка снова в очках, а мама что–то устала, даже не сердится. Больше того — она тоже надела очки, что с ней нечасто случается, и теперь за столом стало совсем скучно, как в Мире Разума, будто никто оттуда из них и не возвращался. И какого–растакого придумали эти очки? Права мама, уж лучше экран. Слыхал он, что раньше очки помогали видеть реальный мир, что–то даже не верится.
— Вот опять! Опять! — вскричала мама, потрясая в воздухе указательным пальцем. Водилась за ней такая привычка в моменты особой важности.
— Чего там? — живо откликнулся Андрей в надежде если не увидеть мамины глаза, так хотя бы перекинуться парой фраз. Ленка же будто и не слышала.
— Погоди–погоди, — мама все еще продолжала «дирижировать» невидимым оркестром, но все медленнее и медленнее. — Ну–ка быстро надень очки, — вдруг приказала она, не снимая своих.
— Да ну-у… — затянул было Андрей.
— Живо, я сказала! — скомандовала мама.
Он нехотя повиновался. Мама уже навела нужный канал в его поле зрения. «Надо же! Городской парк! — подивился про себя Андрей. — Сто лет его не видел в телемире».
Да, это был Центральный городской парк с птичьего полета или с высоты полета флайера, который спускается все ниже и ниже, а кроны деревьев, квадраты лужаек и полоски дорожек приближаются, все увеличиваясь в размерах. Андрей никогда не понимал, почему парк называют Центральным, ведь находится он ближе к окраине и никакого другого парка в городе нет. Хотя, может быть, именно поэтому. Легко узнавая знакомые места, Андрей сначала и не думал вслушиваться в быструю болтовню тиджея «Новостей».
Вот поляна Большого пня, вот здоровенный дедушка–каштан, под которым он не раз отдыхал на прогулках с Рутой. Вот… Но к чему это?
«…Само место, где разворачивались столь драматические события, словно специально служит напоминанием, пусть приукрашенным, окультуренным, но до безобразия реальным, об агрессивности и аномальности абсолютно непредсказуемого, таящего в себе неисчислимые опасности мира
первородной дикости и примитивной реальности». — Тележокей, или проще тиджей, явно уже оседлал какую–то тему и понесся вскачь, словно ковбой по просторам когда–то Дикого Запада.Заунывные зловещие звуки, подхваченные отдаленным завыванием ветра, влились в паузу словесного галопа, и картинка телемира тоже как–то сразу изменилась, все вроде бы так же, те же краски, тот же вид, но почему–то страшно, опасно и тревожно. Будто в начале ночного кошмара. Умеют же делать!
«Здесь, где даже дышится тяжело, — тиджей заговорил медленнее, растягивая слова, а на зеленую лужайку из тени каштана тем временем вышел стройный красавец, конечно же, вирт, и тут же стал задыхаться, его грудная клетка атлета судорожно вздымалась и опадала, он хватался то за бока, то за горло, показывая, как ему плохо, — где влажные испарения голой почвы, — продолжал зловеще вещать невидимый ти- джей, — и эфирные масла растительности, угрожая обонятельным стрессом, катастрофически подрывают барьер иммунной защиты любого забредшего сюда члена сообщества, именно здесь чуть было не случилось непоправимое».
Еще одна короткая, но многозначительная пауза, к исходу которой страдающий бедняга вирт зигзагами доковылял до конца поляны, скрывшись в кустарнике, тиджей подошел наконец к главному, и голос его задрожал, завибрировал:
«На поляне Большого пня — так именуют это место некоторые вряд ли очень разумные, а точнее, в четвертом квадрате зеленого сектора — состоялось сегодня, увы, санкционированное городскими властями, сборище тех, кто сознательно игнорирует и даже бросает дерзкий вызов Миру Разума».
В доли секунды поляна наполнилась сотнями вир- тов всяких и разных, но, по мнению Андрея, так же похожих на тех, кого имел в виду тиджей, как бульдог на афганскую борзую. Впрочем, может быть, Андрей не понял, о ком именно идет речь?
«Сборище натуропатов, — нет, он не ошибся, — начавшееся с дикого упражнения в немузыкальном завывании, которое с натяжкой простительно младшим членам сообщества, — о боже, что за металлический скрежет вперемешку с дикими нечленораздельными воплями, стонами, улюлюканьем и уханьем не то диких птиц и животных, не то спецэффектами звуко- синтезаторов заполнили эфир, — затем вся эта какофония плавно перетекла в столь же первобытное пиршество вокруг открытого огня».
Отпихивая друг друга, отвешивая направо и налево затрещины и пинки, вирты, словно первобытные дикари, рвали зубами снятую с костра, еще не остывшую тушу какого–то зверя — не то быка, не то медведя. Они совсем близко, месиво рук, ног и дергающихся тел. Крупно: лоснящаяся харя с нечесаными сальными патлами акулой впивается в жареный бок. Снова беснующаяся поляна Большого пня с борта теперь уже вертикально взлетающего флайера.
«Тут–то и проявились те наихудшие свойства, что бездумно мультиплицируют, не считаясь с общественной безопасностью и нравственностью, разрушители разумного единства — натуропаты, бич сообщества».
— Мама, у него вирус в голове, — взмолился Андрей, сделав попытку снять очки.
— Нет, ты послушай. — Мамина рука предусмотрительно перехватила руку сына в воздухе. — Сиди, смотри и слушай. Это непосредственно тебя касается.
Когда Андрей снова включился, тиджей добрался- таки до сути своего репортажа, и в тот же миг Андрей понял, что его это действительно касается.
«Лишний раз мы убеждаемся, сколь призрачна и ненадежна защита границы миров. Бессловесный дикарь — страшная рожа лохматого монстра с оскаленной слюнявой пастью, помесь медведя с гиеной, глянула прямо в глаза Андрею, — пришелец из хаоса дикости, появившись в Мире Рук, посягнул на главное его достояние… — Харя монстра вгрызлась в чью–то натруженную ладонь».