Гольцы
Шрифт:
Так я тебе еще совет подам, — прищелкнул короткими, толстыми пальцами Баранов, — своей мечтой поделюсь. Лес! Спластать его верст на десять вглубь с обеих сторон, вдоль железной дороги и по Уде — да в вагоны! Можно и на доски испилить сперва. Сколько это миллионов потом получится? Смекаешь, Иван? А лесу у нас — сто лет огнем жги, не выжжешь.
Иван Максимович быстро завертел головой.
Рано. С таким размахом за лес браться рано еще. Близкого сбыта ему не найдешь, а далеко — перевозка все прибыли съест. А труднее всего, пожалуй, — столько рабочих рук не найти. Бревна ворочать дюжие мужики нужны. Машины работать в лес не пошлешь. Нет, сейчас ваш совет
Ну, а рудники твои? — уже скучнее спросил Баранов.
О рудниках я как раз и скажу, — все бодее горячась, продолжал Иван Максимович. — На Монкресе еще десятка два-три старателей осталось, надо понимать — все же золото, как магнитом, тянет, а вот со слюды у меня все разбежались. А куда разбежались? На прокладку железной дороги ушли! Вот вам и развивай промышленность. Хорошо. Допустим так: железная дорога не век будет строиться. Закончат — рабочие руки освободятся, и народ тогда наниматься пойдет. Так ведь и беда-то караулит не только в этом. Не в этом… Беда еще в другом. — Василев заходил по комнате, теребя густые кольца бороды. — Кон-ку-ренция уже повсюду начинается. Вот в чем беда. Кон-ку-ренция! Понимаешь, Лука, ты это слово? Конкуренция!
— Черт его знает, вроде как понимаю.
То-то же…
В одном ты неправ, Иван, ей-богу, неправ, — заговорил, также вставая, Баранов. — О нехватке рабочих горевать нечего. Помяни мое слово — безработных не оберешься. И здесь тебе та же железная дорога поможет. Из российских-то, тесных землей губерний куда мужик подастся на заработки? Куда пойдут эти крепкие, дубовые руки, дубовые головы? Ха-ха-ха! — вдруг захохотал он, довольный каламбуром. — Да в Сибирь, в Сибирь попрут! По российским-то заводам давно безработица, там городского рабочего хоть отбавляй, а придет хлебороб сиволапый — на него ж мастеровщина сама волком смотрит. Тоже конкуренция, — зло усмехнулся он. — Вот они и поедут по гладенькой дорожке, сдобные калачи с берез обрывать. А тут уж ваша забота принять дорогих гостей… — оглянувшись, закончил он свою речь.
Конечно, рабочие будут, Роман Захарович, — согласился Василев. — Верно говорите. А вот конкуренция в промышленности, пожалуй, всерьез заставит сухарики есть. Ведь черт ее возьми, слюду эту, по совести говоря — дело новое и вообще вряд ли много на ней заработаешь. Зря я на нее тогда позарился. Так нет, и то из Тайшета пробрался дьявол какой-то и рядом жилу остолбил. А жила богаче моей. На днях Маннберг заезжал, рассказывал, что и на Белогорье поисковая партия пойдет. За золотом. И сядешь со своим Монкресом. Кругом поджимают, дышать не дают. Я…
У меня же еще другое беспокойство, — не дождался конца его речи Баранов. — По этим чертовым путям, по рельсам, теперь какая только шпана не поедет! Убийцы, мазурики, побирашки, а что хуже всего — нигилисты, революционеры. Ты посмотри, что в России уже творится!" У нас было только раз — листовку на забор прилепили. И ничего еще особенного в той листовке не было. А в Питере, рассказывают, по заводам какие прокламации разбрасывают! Каких в них мерзостей там не нагорожено! А главное — в конце все время пишут вот этакими буквами: «Самодержавие долой!» Долой! Ты понимаешь: долой! Вот она, мастеровщина!..
Ссылать надо больше. В руду их. К тачкам. Смертью казнить, — шмыгнул носом Федоров и полез в карман за платком.
Либеральничают с ними, — в тон ему фыркнул Баранов. — Мода пошла: все гуманные идеи проводят.
А кому это нужно? Тут надо не то, надо кнут и железные цепи. Запугать, запугать надо. Лаской здесь не возьмешь: они ласку за трусость,
за слабость считают.Ласки, положим, особой не заметно, — усмехнулся Иван Максимович.
Раз подряд не казним, значит, милуем. Середины в таких" делах не бывает. Верно я говорю, Лука?
Уклонюсь отвечать, — шумно вздохнул Федоров.—
Все ваши разговоры сбоку прошли. Ранее об этих вещах не говорили. Знали свое: торговые дела.
Такое время настало, Лука, — разъяснил Иван Максимович, — кто не поймет, тот и бит будет.
Господи!
Ты вот говоришь, железная дорога тебе не помешала?
Вроде нет, — неуверенно ответил Федоров и оглянулся назад. — А господь ее знает, теперь кругом подвохи.
Так будь покоен, дойдет и до тебя очередь.
Вот-вот, сперва разоришься, в трубу дымом вылетишь, а там, гляди, и кишки мастеровщина выпустит, — полоснул его пальцем по животу Баранов.
Что же мне делать? — в страхе зашептал Федоров. — Запугали вы меня до смерти, право, запугали.
Сопротивляться надо, Лука, вот что, — наставительно произнес Баранов.
Да кому же сопротивляться, Роман Захарович?
Всему новому.
Новым людям в особенности, — добавил Василев. — А ты что делаешь?
— А что? Ничего я не делаю.
Что? На Бирюсу изыскательская партия идет. Кто ей обоз, снасти снаряжает? Ты, Лука. Ты. А зачем? Думаешь заработать? Рубишь сук, Лука, на котором сидишь. Кто бирюсинскими рудами заинтересован? Я. Так если ты мне ногу подставишь, думаешь, я тебе спущу?
Господи, какую ногу? — растерялся Лука. — Нет никакой ноги. Ну я не дам коней — даст другой.
А если и другой не даст? И все так?
Да где ж среди нашего брата это видано? Слава богу, мы не голытьба какая, каждый сам за себя постоит.
Ну, а кто не устоит, того съедят. Ты это тоже запомни, Лука.
— Иван Максимович, — окончательно заробев, развел руками Федоров, — страсти одни только и слышу от вас сегодня. Скажите мне, ради господа: я-то здесь при чем? Хотя бы и с вашими бирюсинскими рудами. Сами говорите — на слюде обожглись, а уже опять про руды думаете. В одни руки целый свет вам все равно не забрать. Вот крест святой, не дам я лошадей, в убытке останусь, а все равно пойдет на Бирюсу партия.
Пойдет не пойдет, а у меня мужики по тайге уже ходят. Найдут — там будет видно, стану я ее разрабатывать или нет. А остолбить остолблю. Не за кем другим, а за мной руда закрепится. На будущее. Понял?
Что же тебе еще хочется?
Тянуть надо, Лука, тянуть. Время выигрывать.
Эк ты! Иван Максимович! Так бы и раньше сказал. Просто. Сборы задержать? Да господи! Пожалуйста! Ну на сколько оттянуть? На неделю? На две?
И не только это. Есть и другое дело. Слыхать, в наш уезд тысяч пять переселенцев прибывает. Верно это, Роман Захарович? Вам лучше знать.
Верно, — подтвердил Баранов. — Из Псковской, из Смоленской губернии едут. Там нынче опять голод, страшное дело.
Вот видишь. Надо и здесь подготовиться. Земли им казенные нарезаны…
К слову сказать, самая дрянь: болота, листвяки да низины супесные, — перебил Баранов.
…и надо сделать так, чтобы им развернуться негде было. Пусть на земле сидят, едят ее да пни выдергивают на доброе здоровье. А с земли их никуда пускать нельзя. Ни в торговлю, ни в промыслы. Понял?
Чего не понять? Знаю. Этот народ самый вредный, на все дошлый. Ему попробуй дай ходу — сам жизни будешь не рад. Только надо будет, Иван Максимович, и с другими потолковать. Один в поле не воин.