Гольцы
Шрифт:
Черт его знает, — покачал головой Баранов, — я не доктор. Пожалуй, он еще живой, хотя садануло его крепко. Надо разыскать Мирвольского.
Боюсь, что нет его дома, — сказал Иван Максимо-
вич— Я приглашал его, он отказался, отговорился сроч-
ным вызовом в село. Ах, боже мой, такой день…
А, ничего! Отойдет. Сам виноват — под копыта по-
лез. Только все-таки куда же его девать? — оглянулся Ба-
ранов. В больницу везти далеко. Надо бы найти хоть
фельдшера. Эй, кто тут знает, где Лакричник живет?
Я, дяденька, сбегаю, — вызвался из толпы какой-то мальчишка. — Он всегда в эту пору в трактире сидит.
Аксенчиха протиснулась
Тащите к нам, да скорее: не погибать живой душе на дороге… У, лиходеи!..
6
На дворе Василева глухо тявкнул старый, в проплешинах пес. Подозрительно скосив голову, он настороженно прислушивался к непонятному шороху в подворотне.
Дом Ивана Максимовича, выстроенный еще дедом его, Петром Демьяновичем, в то время, когда Шиверск принимал только начальные контуры, оказался теперь на окраине — и Даже не города, а слободы: он стоял фасадом к пустырю. «Парадные» ворота двора выходили на широкую поляну, заросшую бурьяном. Поляна тянулась вдоль протоки. В эти ворота редко въезжали — нужно было делать большой объезд. Василев соорудил другие ворота, в улицу, менее красивые, но более удобные, хотя при этом оказалась нарушенной планировка усадьбы. Но все это было сделано так, между прочим. Иван Максимович облюбовал новую усадьбу в центре города и получил согласие городской управы на застройку ее. Решив сыграть свадьбу пока еще в старом доме, нанял Порфирия с Егоршей нарубить и приплавить добротного листвяку, так чтобы хватило на все постройки вместе со службами.
Шорох, смутивший пса, слышался по ту сторону парадных ворот.
Прошел дворник Никита. Почесываясь, постоял у навеса, перебросил в угол старую слегу, заглянул в нолу-бочье с водой и поманил к себе пса.
Атос, ну! — хлопнул Никита по коленке. — Иди сюда! Хлеба дам.
Атос сыто вильнул хвостом и, плотнее прижавшись к земле, потер лапами нос.
А, зараза, — усмехнулся Никита, — не хочешь? Где тут, когда куриными кишками прямо завалили! Вон они, так и лежат в корыте. Э-эх, брат, не житье тебе, а масленица. Кабы так нам да каждый день!
И Никита уселся на лиственничный чурбан, поглядывая на раскрытые окна дома. Там в смятении бегает по комнатам мать новобрачного Степанида Кузьмовна, тащит то графины с вином, то высокие стопы тарелок. Мелькает седая борода Максима Петровича. Толкутся и спорят стряпухи. Надоели сегодня за день, все время из ворот да опять в ворота.
А сейчас, слыхать, на дороге тоже собираются люди. Шумят, разговаривают, смеются.
Лушка, а что, в те ворота, видно, въезжать станут?
Ну, в те! Неезженой-то дорогой?
Неезженой! Сама ты неезжена! Мимо конюшни, что ли, молодых повезут?
А что им станется?
Грязно мимо конюшни.
Никита лениво потянулся и встал. Но в этот момент донеслись от протоки разудалые звуки гармошки; нежными переливами звенели колокольчики; простуженными басками вторили бубенцы. Им вдогонку хрипели замученные собачьи голоса.
Никита поправил опояску, одернул рубаху и бросился к дому. Атос поднял голову и оскалил зубы, недовольно ворча. А шум все нарастал, становился громче и наконец, вырвавшись из переулка, широкой лавиной покатился прямо ко двору. В доме, бестолково перебегая от окна к окну, засуетилась Степанида Кузьмовна. Размашисто и нервно крестилась, оправляя свободной рукой вышитое красными квадратиками льняное полотенце, которым было накрыто блюдо с хлебом и солью.
Батюшки, батюшки, — шептала она, — ведь едут, едут, голубчики! Да вот же они! Максим Петрович, отец! — тормошила она своего мужа. — Ну, чего ж нам сейчас
надобно делать? Никита, Никита, — кричала в окно дворнику, — что же это ворота до сих пор закрыты? Отворяй скорее! Что это мы ровно от врагов заложились? Гостюшки милые, да пожалуйте с нами ко встрече, ко встрече! Максим Петрович, выходи! Встречай скорее!И Степанида Кузьмовна заметалась еще пуще.
Ну-с, Степанидушка, приготовься. Бери икону.
днюта — с цветами. Арина, бери зерно. Проходите вперед. Ну-кося, господи, благослови! — поднял Максим Петрович тяжеленный каравай.
Ну, скорее, скорее, Никитушка! — торопила дворника Степанида Кузьмовна. — Вот ведь, близко, близко, скачут, голубчики. И так неведомо чего задержались в церкви-то, в церкви.
Налившись кровью, Никита изо всех сил раскачивал клин, которым ворота были заложены шесть лет тому назад, после отъезда преосвященного. Клин тихонько повизгивал, поскрипывал, но, накрепко засев в проржавевших скобах, почти не поддавался. Нервное напряжение Степаниды Кузьмовны достигло предела. В такт рывкам Никиты она раскачивалась из стороны в сторону, от нетерпения переступая ногами.
Ах, мать честная! — бормотал Никита. — Вот заело, так заело, язви его! Ы-х! Ы-х! Да ы-х!..
Кубовая рубаха прилипла у него к спине, по лицу стекали частые капли пота. А тут еще возле самых ног хрипел в изнеможении Атос. Черт бы его подрал!
Цыц ты, проклятый! — не выдержал наконец Никита и злобно пнул Атоса ногой в брюхо.
Тот горестно завыл, и в голос с ним завизжал клин, побежденный Никитой.
На ходу утирая пот подолом рубахи, Никита потащил прокованные шинным железом створки ворот в разные стороны. В открывшийся просвет уже виднелся свадебный поезд, пестреющий разноцветными лентами. Стоя в передней коляске и придерживаясь одной рукой за плечо кучера, дружка весело размахивал картузом. Задние коляски, качаясь на ухабах, огибали крутой овражек, наполнявшийся из протоки водой во время разлива.
Никита нагнулся и ахнул: вплотную к подворотне у проросшей плесенными грибами доски лежал белый сверток. Грубая ткань распахнулась… Ребенок!
К нему, ощетинив серую шерсть, бросился Атос.
Уйди ты! Уйди! — растерялся Никита, пинком отбрасывая Атоса и поднимая сверток с земли. — Мать честная… святые угодники… что же это такое?
И едва успел отскочить в сторону. Хрястнула невы-нутая подворотня, передняя коляска влетела во двор. Ее настигали другие. Атос, спасаясь от копыт лошадей, скрылся в конуре, выставив оттуда острую морду.
Максим Петрович, Степанида Кузьмовна, — подбежал к крыльцу Никита, протягивая им находку, — дитё… дитё под воротами…
Какое дитё? Откуда взял? — всплеснула руками вместе с иконой Степанида Кузьмовна. — Отойди ты с ним, ради истинного, отойди!
В подворотню неведомо кем подметнуто… Куда же я дену его?
Чьи-то сильные руки оттащили Никиту в сторону. К ногам родителей, на разостланный половичок, опустились на колени молодожены. Максим Петрович поднял каравай и, сделав над их головами крестообразное движение, положил хлеб на блюдо, протянутое ему подоспевшим сватом.
Иван Максимович приложился сжатыми губами к сухой руке отца. Елена Александровна сделала то же. Степанида Кузьмовна в избытке счастья плакала навзрыд.
…Вокруг Никиты собралась толпа поезжан.
Так и лежал в крапиве?
Так и лежал, — подтверждает Никита.
Господи Иисусе, какое знамение!
Интересно: мальчик или девочка?
Кто его знает…
И давно его подбросили? — любопытствуя, спрашивает Никиту одна поезжанка.
Будто я знаю! Стал отворять ворота, гляжу — лежит.