Годы в седле
Шрифт:
Федоров повел наше звено левее дороги. Выгон и клеверные поля, не столь вязкие, как проселок, позволяли скакать карьером. Заметив, что их обходят, неприятельские конники свернули вправо, но там была пашня. Габриш на своем сильном и резвом жеребце первым настиг рослого «автономиста». Блеснул клинок. Уверенный в силе и точности удара, венгр даже не оглянулся, а устремился к очередной жертве. Ею был, по-видимому, офицер, потому что на выручку ему бросилось сразу четверо. В свою очередь Кахаров и Асадов поспешили на помощь Габришу. Кахаров, не научившийся еще действовать клинком, наскочил на противника
Габриш, ранив пытавшегося преградить ему дорогу кавалериста, продолжал преследовать офицера. Тот безуспешно отстреливался из маузера. Но когда венгр уже занес саблю для удара, пуля угодила-таки в плечо ему. Габриша бережно сняли с коня, перевязали.
А тем временем Федоров настиг лошадь с вьюком. Вьюковожатый, видя бесполезность сопротивления, бросил винтовку.
Двух неприятельских конников срубил Танкушич. Третьего из винтовки свалил Шишкин. Еще одного сразил Пархоменко.
Но и у нас были потери. Мы лишились Ашурова. Он по приказанию Федорова тащил за собой отбитую у противника вьючную лошадь. Кладь начала сползать. Ашуров решил поправить ковровые переметные сумы. Пока возился с веревками, отстал. Из кишлака выскочили трое конных. Это был тот самый дозор, который мы пропустили.
Ашуров не растерялся. Вскинув винтовку, выстрелил раз, другой. В кого-то попал, но и сам получил пулю в живот. Скорчился от нестерпимой боли, упал.
Мы поспешили на выстрелы. Ашуров еле дышал. В животе зияла огромная рваная рана. Специально надпиленная пуля разворотила внутренности и застряла в позвоночнике. Ашурова перевязали, но везти не решились. Вскоре он умер.
Осмотрели вьюк, из-за которого погиб наш боевой товарищ. Там оказался динамит. Сомнений не оставалось: «автономисты» собирались взорвать мост. Это подтвердили и пленные.
На станцию Пап мы прибыли, когда там уже собрался весь наш отряд.
Бойцы высыпали из вагонов. Нас поздравляли с победой, с интересом рассматривали трофеи и пленных.
Выслушав подробный доклад Танкушича, командир и комиссар отряда объявили разведчикам благодарность.
Раненого Габриша хотели той же ночью отправить с попутным поездом в ташкентский госпиталь. Но венгр наотрез отказался. Заявил, что рана пустяковая, кость цела, быстро заживет. Его оставили в отрядном лазарете...
А «Кокандская автономия» трещала по всем швам. Ее «премьер» Чокаев и «главком» полковник Чанышев предпочитали не ввязываться в крупные бои с красногвардейскими отрядами. Тогда наиболее реакционные элементы, добивавшиеся решительных действий, организовали «правительственный переворот». У власти стал некий Иргаш, вожак крупной разбойничьей банды, в прошлом уголовный преступник, бежавший с царской каторги. За спиной Иргаша стояла Улема — самая мрачная из мусульманских партий. Улемисты ставили целью возврат к феодальному средневековью. Иргаша пытались объявить ханом, но из этого ничего не вышло.
Разбитые под Кокандом, банды Иргаша метались по Ферганской долине. С помощью сельских пролетариев красногвардейские отряды постепенно вылавливали их. Немногие из уцелевших главарей «Кокандской автономии» либо бежали в Бухару, либо ушли в подполье.
Полковника Чанышева удалось схватить. Он попытался бежать из-под
стражи и был убит.Схватка с эмиром
1
К обеду 27 февраля наш отряд возвратился из Ферганской долины в Самарканд. Эшелон загнали на запасный путь. Паровозы ушли в депо. Теплушки опустели. Лишь на орудийных и пулеметных платформах маячили фигуры часовых.
Передышка...
Меня отпустили домой с ночевкой. Торопливо шагаю по перрону. Вдруг слышу:
— Куц, постой-ка!
Это телеграфист Носков. Он протягивает через решетку окна листок, поясняет:
— Звонили из обкома. Чечевичкин велел разыскать тебя и передать, чтоб завтра в десять был у него.
— Зачем, не сказал?
— Совещание какое-то... Похоже, опять каша заваривается. Мы тут вчера отряд Морозова под Старую Бухару проводили воевать с эмиром. Вас тоже небось туда пошлют.
— Вряд ли. Гуща сказал, пока остаемся в Самарканде. Ну, бывай, спешу.
Живу я в центре города, и шагать мне от станции верст семь. На ходу размышляю, зачем мог понадобиться в обкоме. Скорее всего, опять протокол вести. Чечевичкин мне доверяет, хоть я пока беспартийный. Знакомы мы с ним давно, и я зову его попросту дядей Степой.
Дома, конечно, радость. Усаживают, как гостя. Отец и особенно младший брат Виктор донимают расспросами о боях с «автономистами». У матери же одна думка, надолго ли сынок вернулся.
Не без гордости сообщаю о вызове в областной комитет партии. Возможно, мол, дядя Степа поручит что-нибудь важное.
— Ты рассказал бы хоть толком об этом Чечевичкине, — просит мать, — а то в городе болтают, этот «дядя» — из уголовников.
— Брось, мать, буржуйские сплетни разносить! — сердится отец. — Товарищ Чечевичкин потому и был под надзором полиции, что большевик он. Так, Ваня?
— Угу, — мычу я и начинаю припоминать, как познакомился с Чечевичкиным.
Случилось это осенью 1916 года. По распоряжению генерал-губернатора Куропаткина коренное население, прежде не отбывавшее воинской повинности, начали тогда мобилизовывать на тыловые работы. Местная администрация чинила произвол, за деньги освобождала от мобилизации сынков богатеев, а из семей бедноты брала даже единственного кормильца. Это вызвало массовые волнения почти по всему Туркестану. В Джизаке были убиты уездный начальник и его переводчик — оба отъявленные взяточники. Против «бунтовщиков» бросили войска. Повстанцы оказали сопротивление, разрушили участок железной дороги и линию связи.
Я был в то время младшим механиком самаркандской почтово-телеграфной конторы. Там же служил и Чечевичкин. Нас послали под Джизак восстанавливать разрушенное.
Ремонтом путей наряду с рабочими занимались и военнопленные. Дорогу, а заодно и их охраняла казачья сотня. Командовал казаками есаул. Его палатка была неподалеку от нашей. Погода в то время стояла сырая, ветреная. Старого есаула мучил ревматизм. Он ходил мрачнее тучи и по малейшему поводу буквально закипал от ярости. И вот в одну из промозглых ночей я вдруг проснулся и сквозь шум дождя и завывание ветра услышал его сиплый простуженный голос.