Чтение онлайн

–  А умная голова солдатскую шинельку выдумала. За такое изобретение не жаль и памятник поставить. Великую службу она нашему брату служит. Бессменная семисезонная! Летом жарко - ты ее скатал да обручем через себя: виси себе, родная. И станок пулемета не так врезается в хребтину. Осенью, глядишь, дождички пошли, а она у тебя непромокаемая, потом ветер дунул, солнышко пригрело - она опять сухая. Зимой люди в шубах меховых с воротниками мерзнут, в кожуха залазят, а она, шинелька наша, подбитая ветром да теплом солдатского тела, для холода никакие достижима… Весной опять же хороша - легкая, как пальтишко. Вздумал солдат спать - она заместо матраца. И подушкой и одеялкой может служить, а на беду ранят тебя,

горемычного, так она носилками станет… Ох, и хороша одежка, скажу тебе, Иван,- «философствовал» Еж, умащиваясь на шинели рядом с Подопрыгорой. Говорил, а сам только и думал, как бы ему повернуть рассказ поближе к куреву.

–  Эх!
– вздохнул Еж, увидав, как Иван спрятал табак в карман. Подопрыгора начал курить только с началом войны и курил редко.

А Иван зевнул, расстелил шинель на траве и стал укладываться на отдых.

–  Вот жаль, что нет еще того человека на свете, который бы вместо табака что-нибудь выдумал… - не унимался Ефим, согнав морщины на переносицу.

–  А на шо придумывать?
– удивился Подопрыгора.
– Нема табака - бросай курить.

–  Так-то оно так, браток, да ведь нелегко бросать. Дело-то мужицкое. Тоска заест. У неслуживого мужика - табак да кабак, баня да баба - одна забава. А у нашего брата солдата только и утехи - покури табачок да поболтай кой о чем. Давай закурим, что ли? Мутит внутри, страсть курить хочется.

Подопрыгора смерил Ежа недоверчивым взглядом и нехотя полез в карман за кисетом.

–  На, закури, да отчепись от меня с побасками своими.

Еж скрутил козью ножку толщиной в палец и щедро насыпал в горсть махорки. Подопрыгора глянул сердито, возмутился:

–  На дурницю чужого не жалко. Ты гляди, яке дышло завернул!

Долго молча курили. В воздухе надсадно, по-комариному ныли вражеские самолеты. Издалека доносились глухие взрывы, похожие на вздохи какого-то неведомого чудовища. Приглушенная расстоянием, тяжкими раскатами гремела артиллерийская канонада.

–  Вот это долбит!
– поддерживая раненую руку и морщась от боли, сказал Новохатько.

–  Да, не жалеет снарядов. Видать, что-то важное засек, - лениво потягиваясь, отозвался новый боец Ракитянский.
– У нас в УРе в первый день войны так долбил, а пойдут в атаку, наши пулеметы косят их, как траву…

–  Неужто так и не прорвался немец?
– спросил Полагута.

–  Прорвался… А кабы не танки, не прорвался бы. У Лепун смял нас. Целая танковая дивизия… По дотам нашим бил прямой наводкой, а снаряды отскакивают рикошетом. Доту хоть бы что. Бомбил ужас как! Думали, все укрепления разроет. Но ни черта! И бомбами не мог достать. У нас там такие укрепления, хлопцы, ничем их не возьмешь.

–  А к Лепунам-то чего его пустили?
– пододвинулся, блестя черными глазами, Мурадьян.

–  Ходят слухи, будто измена вышла, - ответил Ракитянский.
– Народ так говорит… Как знать?
– он покачал головой, поглядывая исподлобья.
– Обошли они наш УР на танках…

Пока шла эта беседа, Еж сокрушался, что при выполнении задания отличились другие, а не он. И тут пришла в голову мысль отправиться на поиски самому. Уж очень хотелось изловить вражеского диверсанта.

Первым обнаружил отсутствие Ежа Миронов.

–  А где Еж?
– спросил он Полагуту.

–  Не могу знать, товарищ лейтенант. Может, по каким надобностям отлучился.

А Еж тем временем бродил по лесу один. Он уже начал сомневаться в удаче, как вдруг его внимание привлекло беспокойное воронье карканье. Еж ловко подполз к разлапистой ели с густой темно-зеленой кроной и принялся внимательно осматривать дерево. Но сколько ни глядел, ничего подозрительного не обнаружил и уже собрался уходить - мало ли от чего переполошилась глупая птица, но тут заметил свежесломанную

ветку, висевшую на гибкой тесемке лыка. И Еж снова, с особой тщательностью, осмотрел всю ель и на этот раз увидел у самой макушки что-то темное, похожее на мешок.

Подошел ближе - чьи-то ноги. Человек сидел на ветке, поджав под себя ноги. Но как стащить его оттуда? Это вражеский диверсант. Он, конечно, вооружен… А что, если его спугнуть выстрелом? Не годится: свалится и убьется, а хорошо бы забрать живым.

Ефим решил громко окликнуть врага, предварительно наставив на него для острастки винтовку. Он зашел за толстое дерево и крикнул:

–  Эй ты, кто там! Слазь, а то подстрелю. Слазь!

И угрожающе щелкнул затвором. В ответ раздалось несколько пистолетных выстрелов. Пули прожужжали мимо. Еж тоже выстрелил. Тогда незнакомец стал медленно спускаться. Когда до земли оставалось метра два, Еж увидел белокурую женщину в форме летчика. Она стояла на последних к земле сучьях, будто раздумывала, стоит ли спускаться.

–  ; Прыгай, прыгай!
– строго крикнул Еж, выходя из-за деревьев.

Эта неосторожность чуть было не стоила ему жизни. Летчица выстрелила в него и, спрыгнув, кинулась бежать в лес. Пуля резко свистнула у самого уха Ефима. Он шарахнулся за дерево, выстрелил и бросился нагонять незнакомку. Она упала, а когда поднялась, Ефим уже стоял рядом. Разозленный ее коварством, он крепко, по-солдатски, выругался и занес над ней штык.

–  Сдавайся, сука, а то насажу, как котлету на вилку. Летчица бросила ему под ноги пистолет и, испуганно поглядывая исподлобья, медленно, нехотя подняла руки…

Бойцы, как только заслышали стрельбу, бросились разыскивать Ежа.

И вскоре перед лейтенантом Мироновым стояла молодая женщина с голубыми глазами, в комбинезоне немецкого летчика. Изредка она расправляла плечи и испуганно глядела в его сторону.

Еж, довольный своим успехом, похвастался перед товарищами, показывая гимнастерку, порванную пулей.

–  Давеча в меня чуть не всадила обойму. Прямо на волосок пули прожужжали. Тебя бы, чертова баба, чинить гимнастерку заставить! А нам когда чиниться? И так ходить не положено: не дай бог, на старшину напорешься… - И он сурово насупил редкие брови.- Скажи, счастье твое: с бабами у нас воевать не положено. Не такой мы народ. А будь на твоем месте мужик да стрельни он в меня, я бы из него отбивную сделал. Ну чего бельма таращишь? Отвыкла небось при своем Гитлере от человеческого языка… Непонятно тебе?…

–  Да брось ты с ней балакать, - посоветовал Новохатько.
– На шо вона тоби сдалась, просвещать ще таку гадюку. Вона бонбы на людей кидае, а вин ей мораль читае.

–  Боец Кузовлев, доставьте пленную в штаб полка!
– приказал Миронов. Сам он рассматривал фото, отобранное у пленной. С него глядело суровое лицо немецкого генерала. «Надо будет фото отдать в штаб. Отец пленной, а может, муж?»

Это была летчица Эльза Гафнер. По пути в штаб полка она и конвоир попали под бомбежку. Кузовлева нашли убитым, а пленную летчицу так и не удалось разыскать.

2

Евгений пришел к санинструктору Талановой. Он боялся встретиться с ней взглядом и отводил глаза в сторону.

–  На перевязку, товарищ лейтенант?
– помогла ему Ляна.

Теперь Евгений смотрел на девушку, не отрывая глаз, и, все же не в силах ответить, молча кивнул головой.

–  Садитесь!
– строго приказала Ляна. Темные брови ее почти сходились на переносице и придавали ее смуглому лицу немного диковатый вид.

Она делала перевязку, а он смотрел на ее проворные, ловкие пальцы и восхищался. И даже когда она, заторопившись, причинила ему боль, он решил, что только так и должно быть.