Чтение онлайн

— Меня вызывают в КГБ, тьфу, чтоб не накаркать, в МВД, — поправился Максим Максимович. — И организовал мне эту радость твой миленок. Наследил Гришенька там, где не следовало. Дурак, любое дело надо с умом делать, а не на хапок. Говорил ему, сначала инсценировка, потом доказательства… Но это тебя не касается. Короче говоря, голубка, ты с ним прощайся. Придется Гришке платить сполна.

— Сколько? — сурово спросила Вера. Она плохо понимала отца и думала, что он, должно быть, изрядно пьян, несет, что в голову лезет, но какой-то смысл в его речах есть.

Максим Максимович желчно рассмеялся:

— Сколько? Побежишь бриллиантики в ломбард закладывать? Не поможет. У Гришкиного

долга денежного выражения нет. Но если ты хочешь ему помочь, скажи только одно: «Беги, родимый, не то пришьют тебя, чтобы помочь милиции дело закрыть. Пришьют, убийство Ламко на тебя повесят, потому что получается так по-дурацки, выпутываясь, ты, милок, запутался».

— Папа, какая чушь! Ты пьян!

— Нет, детка, я встревожен… — вдруг совсем иным тоном проговорил Максим Максимович, и у Веры сжалось сердце. Иди, сядь рядом, а то стоишь там, как чужая. А ближе тебя у меня и нет-то никого. Да разве я так когда-нибудь поговорю с мамой? Она со страху еще и разведется на старости лет. А ты… ты умница.

Вера растроганно тронула отцовскую руку, села рядом, зажгла бра над тахтой, но страх подозрений держал ее в напряжении. Отец поник головой. Рисовался он при этом или нет, Веру не занимало.

— Я ничем не могу помочь твоему Горохову. А мне сейчас никак нельзя в передрягу. Поэтому пусть он лучше бежит, хочешь, беги вместе с ним, но обязательно сообщи мне, где вы прячетесь. Надо выиграть время, детка. Видишь ли, у нас ведь существует соглашение, по которому преступника надо выдавать. Я должен уехать чистым.

— Папа, я ничего не понимаю…

— Почему, Верунчик? Неужели не ясно тебе, что здесь мне больше делать нечего? — голос отца был удивленным, а лицо странно отрешенным, взгляд отсутствующим.

«Неужели он решил рвануть? — холодея, догадалась она, — А как же мама? Как же я?»

— Лапочка моя, ты увидишь сады Семирамиды…Здесь их еще долго будут строить, а жизнь коротка. Все, что я мог сделать здесь, я сделал — деньги отмыты. Так что во имя чего мне еще тут, как они говорят, жить и работать? Деньги отмыты и даже переправлены. Они сделали глупость…

— Кто, папа?

— Не перебивай, слушай, иначе вовсе ничего не поймешь… У них не было выбора. И они придумали кооперативы, чтобы мы, которых они назвали деятелями теневой экономики, стали легалами. Ведь все равно мы правили бал. И они поняли: бороться бесполезно, проще пойти на сотрудничество. Худосочные соцпредприятия себя достаточно показали, разве нет, Верочка? — Максим Максимович тоненько засмеялся, и от его смеха Вере стало очень страшно. Голос отца будто гипнотизировал, его слова парализовывали. Давно понимая, что стоит за тем, что имеет семья, Вера всегда чуралась открытых разговоров о том преступном, что окружало жизнь отца. Он любил бравировать, он бывал беспощадно циничен, как сейчас, словно никогда не боялся ни за себя, ни за близких, но они-то боялись за него, хоть и заставляли себя верить в его неуязвимость и суперосторожность.

— И как ты думаешь, Верочка, — он вдруг взял ее руку в свою, — Гришка и его патрон, этот дурак-чиновник, марионетка в моих руках, как они налаживали дело? На это надо жизнь ухлопать, а им понадобился квартал, чтобы раскрутить такое предприятие, как «Эллада». Я им дал все. Цеха и деньги. Но, прежде чем дать, я должен был иметь. Логично? Логично, я спрашиваю тебя, дочь моя?

— Да… — выдавила из себя Вера.

— А как я завел двадцать — двадцать пять лет тому назад эти цеха и деньги? Кто их мне дал? Кто позволил построить, сработать, а? Откуда они у меня очутились? Догадалась? Хочешь, чтобы это все теперь стало известно?

— Папа, но при чем тут

Гриша? Он помогал тебе, я знаю, как самый преданный… работал на тебя, как раб! Нужно его было делать председателем, а не этого тупого идиота Арбузова!

— Кого? Нищего студента? Надеюсь, Вера, ты не так наивна. Так вот, ни я, ни Арбузов, ни Гришка никого не убивали. Ламко, конечно, была не подарок, но не таких заламывали, и с ней бы со временем справились. Не кнутом, так пряником. Она мне, кстати, сорвала выход «Эллады» на внешний рынок. А получилось бы, будь она жива, мурлыкала бы как довольная кошка, катаясь в Париж и в Вену. Я бы ее в школу менеджеров или на курсы Кардена… И была бы она на все во всем и со всеми согласна. Ах, как мне ни к месту эта история, знала бы ты! — сокрушенно вздохнул Максим Максимович. — Гришаня твой это понял. Но, как говорится, заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. И придется его убирать. Или пусть прячется. Если его возьмут, все… А я завтра поверчусь там, как уж в тавоте, не бойся, вывернусь. Хотя столько Гришка глупостей наделал, столько глупостей!..

— Папа, спаси его!

Максим Максимович отстранился от простертых к нему рук дочери:

— А что ты за него цепляешься? — вдруг спросил с издевкой. — Он унизил тебя до положения любовницы!

— Но ты же… — оторопела Вера.

— А может, я его проверял? Проверял чувства, а? Да я тебя там за лорда выдам! Миледи будешь!

— У них там, — усмехнулась Вера, вставая, — действует принцип трех «р» — респонсибл, респектебл и еще не помню что. А у тебя, значит, сформулировались три «М»: отец был милитопольский колхозан, сам — миллионер подпольный, а дочь — миледи с импортной фамилией… Неплохо! — и Вера, забыв и про плащ, и про сапожки, выбежала из квартиры.

Когда хлопнула входная дверь, Максим Максимович довольно улыбнулся: она сделает все, как надо. Особенно, если хорошенько обмозгует свое собственное положение на данный критический момент. А что еще в кризисной ситуации более компрометирует, чем уход в бега? Но об этом они с Гришей не задумаются…

Воздвиженский вернулся домой почти успокоенный. Через неделю он будет работать в «Здоровье», нужно несколько дней, чтобы правление лечебного кооператива утвердило новую ставку юрисконсульта. И сам там подлечится. Хирург его уже осмотрел. Ничего серьезного не нашел. Умело били, только устрашая… А боль снял укол анальгина.

В квартире его удивил густой запах валерианки. «Флакон разбили, наверное», — подумал Вадим Федорович. Было так тихо, что Вадим Федорович решил: дома никого нет.

— Вадим, — раздался не то зов, не то стон жены.

Он быстро распахнул дверь спальни. Сноха, белая, с остановившимися глазами, лежала одетая на их кровати поверх одеяла. В ее ногах, обхватив голову руками, неестественно скрючившись, сидела жена.

— Что такое? — у Воздвиженского упало сердце, неужели им что-то стало известно? Что?

— Настю… Настеньку… — угадал Вадим Федорович тихое лепетание невестки. — Настю…

— Настю увезли… С прогулки, в детсаду… — рыдая проговорила жена.

Какое дикое, запредельное вероломство! Воздвиженский вспомнил помертвевшее лицо Арбузова, его призыв обоюдно забыть все… Они обманули… Грозили убить жену, а нанесли удар с другой стороны. Под ногами Вадима Федоровича, казалось, закачался пол, он взмахнул руками, чтобы удержаться, схватился за притолку. И тут опять нахлынул утренний кошмар: это они же, серые, безликие, надругались над малышкой… Он боялся себе представить это. Он гнал от себя видения, но они вспыхивали в мозгу отчетливые до деталей…