Глубина
Шрифт:
Такая длинная ночь.
Длиннее той, когда у Светы было плохо с сердцем, и мы не спали до утра.
И целая вечность по сравнению с той, когда мы собрались в нашей берлоге, пили коньяк и ели огромного сазана. Сазан весил около пуда, мы ездили за ним в гостиницу «Южная», где он лежал в камере хранения. Тяжелого и мерзлого сазана мы пустили в ванну с горячей водой, он оттаивал часа два.
Стол мы внесли в холл, там пили, закусывали, но веселья в полном смысле у нас не получалось. Если Ашоту удавалось поймать музыку, Анатоль приглашал одну из девушек и танцевал, потом наступала пауза, и каждый думал о своем. Похоже, что все
Лена сидела от меня близко, иногда я наблюдал за ней. Мягко очерченные губы ее складывались в полуулыбку, если она замечала, что чье-то внимание обращено к ней. Она недолго выдерживала взгляд, и светло-серые глаза на чуточку удлиненном лице ее темнели, словно на них набегала тень. И она опускала голову. Светлую прядь, часто падавшую на лоб, она смахивала резким движением руки, как отгоняла бы муху.
Света облокотилась на шахматный столик, была бледна и скованна, глаза ее, под которыми разлилась болезненная синь, словно искали место для уединения.
Надя — та без конца крутила головкой, без конца натягивала коротенькую юбку на круглые колени, а когда Анатоль удачно острил и было смешно, она сначала смотрела либо на Свету, либо на Лену и, видя, что они смеются, тоже смеялась, но уже последней. Зато Рая начинала заливаться, едва Анатоль открывал рот. Компанейская девушка, ничего не скажешь. Она была полновата для твиста, но, танцуя, забывала обо всем. От резковатых движений тесный подол платья поднимался высоко, тогда слышался голос Нади: «Райка, следи за собой», а Рае — хоть потоп, и мужчины, кроме Ашота, принимались разглядывать свои ноги.
И Рая, компанейская девушка, сделала так, что мы приступили ко второму действию вечеринки.
— Мальчики, пью за вашу бомбу! — сказала она и поднесла стакан с коньяком на донышке к пылающим губам.
Все ошалело посмотрели на нее, а она выбросила вверх руку, в которой была зажата книга А. Кларка «Рождение бомбы». На белой обложке ярко-красный шар — книгу мы купили со Стасом в Москве, и она валялась на подоконнике.
Я тоже выпил за бомбу, отпила из своего стакана и Лена, потом она подалась ко мне и шепнула, что ей хочется подышать воздухом.
Тихо и тепло было на улице, падали редкие снежинки, сквозь неплотные, низкие облака просвечивало расплывчатое пятно луны.
Мы долго шли по аллее вниз, надо было о чем-то говорить, но я не знал, о чем, и от злости пнул по большому снежному кому — он разлетелся, обдал нас колючими, холодными осколками.
— Медвежье баловство, — сказал я, осуждая себя, и взялся отряхивать Лену. — Вы живете в Москве, Лена?..
Неужели я не мог без этих идиотских вопросов о местожительстве?
— Да, мы с девчонками закончили десятилетку, в институт не пошли, от нечего делать устроились кто куда… Дружили в школе, теперь что ни делаем — вместе… И вы тоже?
— Не совсем, — сказал я.
— Но ведь вы делаете одно дело, а это еще больше сближает…
Я промолчал.
— У вас был выбор или…
Она теперь не отстанет. Любопытство делает прямолинейной даже самую умную женщину.
— В таких случаях я говорю о призвании, — сказал я.
— И вы знали, что вас ждет…
— Достаточно знать, чего от тебя ждут.
— Но рано или поздно вы должны были задуматься.
Ах, Анатоль, чтоб твой вяленый язык занял место в музее госбезопасности в разделе «Болтун — находка для врага!»
— Это неминуемо рано
или поздно… — сказал я небрежно.— А я промочила ноги, — сказала вдруг Лена, остановилась. — И вспомнила, как вы меня несли…
Давно бы так. Я поднял ее на руки и медленно зашагал к освещенному одиноким фонарем крыльцу.
Белый, неплотный снег — в нем утопали лыжи, он неслышно сыпался с елок, задетых плечом, от его блеска слезились глаза. Снег был кругом, он обманывал, и я выбирался из ям и брел дальше, к синей каемке леса. Над округлыми холмами, деревьями, над маленьким домиком лесного сторожа распростерлись необъятные, по-зимнему блеклые небеса.
Усадьба дома отдыха осталась позади. Я здесь ходил на лыжах и раньше, но вместе со всеми, а теперь выбрался один.
Все здесь было как вчера и позавчера, ничто не сдвинулось с места — полное безмолвие и неподвижность.
Это постоянство, рождающее иллюзию вечного покоя, навевало чувство, смутное, как тени облаков на холмах, как полусон, — чувство времени. Тут, где казалось, что время остановилось передохнуть, я мог вернуть минуту, когда в заснеженном селе мы бродили с Наськой, сморкались в рукава, нюхали дым, идущий из труб, разглядывали кусочек синего неба в колодце. И знойные дни, когда, оставив луг, мы добирались до заброшенной водяной мельницы, вдыхали запах мокрых свай за плотиной, смотрели на ленивых рыб в тени старой вербы. Вернуть чувство, что пылающее солнце, прохлада реки, запах свай, сверканье рыбьих боков будут всегда, до самой зимы, а после снова, и так до бесконечности. И Наська будет визжать, окунаясь в теплую, чистую воду, и я буду бежать за ней, целясь крапивой в ее коричневую, узкую спину, и потом ждать, когда она спрыгнет с большого раскаленного жернова.
Но однажды Наська заплакала от боли, стоя на жернове.
— Если не будешь гнаться за мной, я скажу секрет, — сказала она, и я согласился.
— Только никому-никому, — прошептала она. — Сережка, у тебя отец не родной…
Я отвернулся и пошел к плотине. Все осталось так, как было минуту назад, — верба не склонилась ниже, не закрутились жернова, не прорвалась старая плотина и не пролил дождь, но что-то изменилось во всем. Ничего не убавилось и не прибавилось, и в то же время что-то ушло безвозвратно и появилось новое…
Я брел по снегу, встречные деревья, холмы, домик лесника стояли на прежних местах — вехи застывшего времени, видимая ровность снега, скрадывающая ямы.
Обрыв, к которому я вышел, был невысок, но крут, внизу лежала плавная излучина реки. Через запорошенный снегом лед пробиралась на мою сторону группа лыжников, и железные наконечники палок выбивали звонкую дробь.
Увидев меня, толпа остановилась, стала ждать, но я медлил — очень круто, а снег неплотный. И тогда раздались нетерпеливые голоса: «Давай, давай!»
Внимание и крики всегда взбудораживают, и я оттолкнулся, полетел вниз. Ветер свистел в ушах, одобряющие женские вопли неслись навстречу и, обласканный заранее, я забылся, не заметил дерева перед собой и свернул слишком резко. И падение было заурядным — я понял это, увидев после длинную глубокую борозду, пропаханную задом.
Когда я отряхнулся и отыскал палки, толпа лыжников ушла, и только где-то за поворотом слышался смех.
Ушибленные колени, плечо болели, и на обратном пути я был осторожен. Хотя на глаз и снег был ровным, и деревья стояли на прежних местах…